Анатолий Федорович Дроздов 
Малахольный экстрасенс

Малахольный экстрасенс – 1

https://author.today/work/126909АТ; 2021
Аннотация

Если вы в своей квартире, лягте на пол — три, четыре,
И оставьте лишние движения.
Если кто-то счас умрет — здравствуй, 90-й год!
Поздравляем с новым воплощением!

Ну, вы поняли: попаданец в 1990 год…
От автора: 
Роман написан по мотивам моей ранней одноименной повести, но именно, что по мотивам. От первоначального текста здесь практически ничего не осталось.
Первая книга завершена. Продолжение запланировано в августе.

Анатолий Дроздов
Малохольный экстрасенс

Все персонажи этой книги, за исключением исторических фигур, являются вымышленными, всякие совпадения случайны.

Пролог

Вовка с хрустом всадил лопату в песок: 
— Здесь! 
Он присел на корточки, достал из кармана затертую пачку «Астры» и с нескрываемой насмешкой посмотрел на меня. 
— Давай! 
Я, не отвечая, воткнул в мягкую землю длинный металлический щуп и огляделся. 
Местечко здесь и вправду невеселое: куцая поляна, даже, пожалуй, не поляна — пустырь, поросший редкой травой и какими-то деревцами-недомерками, среди чахлого кустарника за деревней. А там, где я сейчас стоял, у опушки чернолесья (ольха, осина и квелые березки), имелась проплешина почти правильной овальной формы метров восемь в самой широкой части. Даже сухого стебелька не выглядывало из серого песка — только Вовкина лопата. 
Было еще совсем рано — слишком рано для активной деятельности после вчерашней содержательной беседы за полночь за бутылкой рафинадного самогона, и я мысленно пожелал доброго здоровья деревенскому жителю Вовке с его идиотской привычкой вставать ни свет ни заря, а также самому себе, затеявшему вчера глупый спор. Мне, конечно, очень нужно было сражаться за научную точку зрения с колхозным трактористом, как и все в деревне, убежденному в том, что молнии постоянно бьют в это проклятое Богом место именно потому, что оно проклятое. А я, разгоряченный от рафинадного, доказывал, что никакого проклятия нет — тут либо руды железные близко к поверхности залегают, либо задний мост от МТЗ, с машинного двора упертый, кто-то закопал, да и забыл. Словом, вышли на научный эксперимент. Ищи теперь этот задний мост или «Курскую магнитную аномалию» у деревни Прилеповка… 
Я сглотнул вязкую слюну, скопившуюся во рту, и, вздохнув, взялся за щуп. Длинная, острая спица, сделанная из толстой стальной проволоки, легко вошла в рыхлый серый песок по самую рукоятку в виде баранки, скрученной из той же проволоки. Я начал с краю и, методично всаживая сталь в землю через каждые полшага, прочесывал проплешину — черт бы ее подрал! А Вовка, попыхивая сигаретой, с интересом наблюдал за мной. Я понимал, чего тот ждет — городской приятель быстро выдохнется, сдастся, и тогда всей деревне можно будет рассказать, как «ученый» был посрамлен. 
Мы выросли вместе: моя легкая характером и поведением мать каждый год отвозила сына на лето под присмотр одинокой сестры. Мы с Вовкой днями шастали по окрестным лесам, пугая невинную живность выстрелами из самопалов или до посинения бултыхаясь в Переплюйке — крохотной речушке у деревни, полностью соответствовавшей своему названию. Потом наши пути разошлись: Вовка остался в деревне, а я отправился грызть гранит науки — способности вдруг открылись. «Во многой мудрости много печали, кто умножает познания, тот умножает скорбь…» С тех пор виделись редко — когда приезжал навестить тетку, давно заменившую мне сгинувшую на просторах великой страны мать. Во время этих задушевных встреч за традиционным стаканом рафинадного (из зерна по причине трудоемкой технологии в деревне самогон практически не гнали) друг детства, видно испытывая какую-то обиду, все пытался меня хоть в чем-то переспорить, доказать, что он знает не меньше. В последние годы я в таких ситуациях обычно уступал — было б из-за чего портить отношения. Но вчера почему-то заупрямился… 
Упрямство одолевало меня и сейчас: с первого взгляда было ясно, что ничего на этой земляной лысине не найти, но я все же тыкал и тыкал щупом в песок, время от времени смахивая пот со лба — между небом, затянутым тяжелыми черными облаками, и унылой землей становилось по предгрозовому душно. Может быть, бросил бы, если бы приятель не улыбался так нахально. 
Вовке надоело первому. 
— Ладно, Мишка, брось! — он отшвырнул давно погасший окурок, встал и с наслаждением потянулся. — Сам видишь, ничего тут нет. Хрен с ней, бутылкой этой, — добавил он миролюбиво. — Пойдем, похмелимся, как люди, и… — он вздохнул. — Работы много. 

Я с облегчением кивнул и… проснулся. Некоторое время лежал, ощущая, как лихорадочно трепыхается в груди сердце. Странный сон: живой, яркий, красочный — будто реально перенесся на тридцать лет назад. Я явственно ощущал духоту, которой был насыщен воздух, осязал потной ладонью нагревшийся металл щупа, вдыхал исходивший от земли легкий запах прели. Удивительно. Сны, которые приходили ко мне в последние годы, были тусклыми, серыми и забывались по пробуждению. Захочешь — не вспомнишь. И вот вдруг…
Разбередило, теперь не уснуть. Я нашарил на тумбочке смартфон и дважды тапнул по экрану. Подсветка выхватила из темноты цифры — 5:32. Подумав, я ухватился за спинку кровати и, с натугой ворочая тяжелое тело, встал. С каждым годом подъем дается труднее — старость не радость. Остро кольнуло в спине, но я не обратил внимания — привычно. Шлепая по полу босыми ногами, прошел к кухне, щелкнул включателем и открыл дверь.
Бутылка стояла на обычном месте в шкафчике, как и рюмка. Переместив их на стол, открутил жестяную пробку и плеснул в хрустальную емкость светло-желтой жидкости. Поднес рюмку ко рту. Ноздри уловили легкий аромат яблок, перебивший запах сивухи. Самогонная настойка на сухофруктах собственной выделки. Водка мне не по карману — семь рублей за бутылку минимум. С моей пенсией особо не пошикуешь. Треть ее уходит на коммуналку и прочие платежи, на оставшиеся рубли нужно есть, пить и одеваться — не выходить же на улицу в рванье. Хотя выбираюсь я главным образом в магазин. Раньше заглядывал на почту — получить пенсию и заплатить коммуналку, но в последнее время стали болеть ноги. Перевел пенсию на банковскую карточку, а платить стал по интернету. Слава богу, старенький ноутбук, купленный с рук, еще живой. Интернет, конечно, не дешев, но без него загнешься с тоски…
Ароматная жидкость пробежала по пищеводу и согрела желудок приятным теплом. Я крякнул и поставил пустую рюмку на стол. Хорошо пошла! Напиток у меня из сахара — из килограмма выходит литр сорокоградусной. При этом не жадничаю: тщательно отбираю головы и хвосты. Аппарат фабричный — купил дешево на Куфаре. Его прежний владелец наигрался и не стоял за ценой. Многие почему-то думают, что стоит купить самогонный аппарат, как тот начнет заливать тебя чудесным напитком. Винокурение — ремесло, и, как всякое другое, требует кропотливого труда и тщательного соблюдения технологии. Но нам же лень, вот и получаем на выходе вонючий шмурдяк. Покупка аппарата у незадачливого самогонщика вместе с принадлежностями встала мне в 120 рублей — чувствительно для моей пенсии, но оно того стоило. Инвестиция окупилась за пару месяцев. Пол-литра самогона обходятся в полтора рубля — это, считая расходы на газ для подогрева и воду для охлаждения. Пить можно сразу, но я делаю настойки. Сухофрукты у меня свои — яблони на дачном участке плодоносят регулярно. Есть вишни и сливы. Фрукты режу, из вишен и слив достаю косточки и сушу под навесом — за сезон набирается мешок. Две горсти в трехлитровую банку, залить самогоном — и через пару дней у тебя кальвадос, вишневка или сливовица. Не настоящие, конечно, но куда лучше водки. От нее у меня болит печень, от настоек — нет.
Я прошел к полке за сигаретами. По пути невольно глянул в висевшее на стене зеркало. Оно отразило рыхлого, лысого старика с расплывшимся лицом. Двойной подбородок, обвисшие брыли щек… На щеках и лбу — многочисленные пигментные пятна и родинки. Да уж, рожа… Хотя кому на нее смотреть? Жена умерла в прошлом году, детей мы не нажили, а соседям одинокий старик не интересен. Продавцы в магазине видят в тебе лишь покупателя. Меня они знают, здороваемся, но и только. Никому ты не нужен, Михаил Иванович — даже наследникам, поскольку их нет. Вот исполнится 70 лет, подпишу с государством договор и отправлюсь в дом престарелых. В обмен на квартиру получу отдельную комнату со всеми удобствами, сестринский уход и трехразовое сбалансированное питание. Пенсия при этом частично сохраняется — узнавал. Буду жить среди таких же стариков и старушек. Не лучшая компания, но хоть поговорить будет с кем. Пить тоже можно — если аккуратно, конечно. То есть не буянить и безобразия не учинять. Но подобного за мной и в молодые годы не водилось. Пьяница я тихий…
Щелкнув зажигалкой, я закурил и присел к столу. Выдохнув дым к потолку, задумался — итак, сон… Почему именно этот незначительный эпизод из прошлого? В моей утекшей, словно вода между пальцами, жизни были моменты поинтереснее. В тот день на пустыре наш спор с приятелем так и кончился ничем. Я принял предложение Вовки, мы вернулись в деревню, где похмелились и разбежались каждый по своим делам.
… Вовка умрет от рака легких через двадцать лет. Дымил он безбожно, да еще предпочитал сигареты покрепче. Сгорел за полгода. Почувствовал боль в груди, табачный дым стал невкусным… Дети отвезли его в клинику, но поздно. Рак легких скоротечный, сволочь, лечится плохо, а тут еще Вовка заерепенился и не поддался на уговоры сразу. Упрямый был… Он стал первым из моих приятелей, ушедших за кромку. Год от года число их росло, пока не осталась пустыня, и я в ней — одинокий саксаул. Наполовину высохший, но еще пытающийся казаться живым. Как я к этому отношусь? Спокойно. Никого не минет чаша сия. Иногда, правда, становится тошно, и невольно думаешь: хватит коптить небо. Но затем приходит страх, и ты гонишь от себя дурные мысли. Эх, знать бы точно: как там? Пускай ад, но какой он? На что можно рассчитывать такому, как я? Только кто ж скажет? Оттуда не возвращаются…
Я загасил окурок в пепельнице и встал. В груди кольнуло, затем тело затопила острая и невыносимая боль. Сердце будто кто-то сжал в кулаке и теперь давил изо всех сил. Пошатнувшись, я сделал шаг к двери — в спальне на тумбочке остался телефон. Набрать 103… Ноги подвели. Меня шатнуло, мир вокруг начал стремительно сжиматься, наступила темнота, и я только успел почувствовать, как куда-то лечу…

Глава 1

— Ну, что пошли? — спросил Вовка. Он стоял, вопросительно глядя на меня.
Опять этот сон… В следующий миг пришло осознание: никакой это, нахрен, не сон. Я только что умер у себя в квартире. Или же нет? Лежу сейчас без сознания на полу в кухне — до спальни так и не добрался. Но, если так, почему дышится легко, тело переполняет сила, а природа вокруг хоть и притихла в ожидании грозы, но выглядит живой и объемной?
— Нет, — ответил я и для убедительности покрутил головой.
Вовка пожал плечами:
— Смотри, гроза будет. Долбанет молнией — и будет тебе открытие! — он сложил руки на груди и закатил глаза, наглядно изображая мое ближайшее будущее.
Я вместо ответа ожесточенно воткнул щуп в землю. Уходи! Мне нужно понять, что вообще происходит.
Вовка еще раз пожал плечами, покосился на свою лопату (хорошую, с черенком, отполированным до блеска ладонями), вздохнул и поплелся к деревне. Я подождал, пока он скроется за кустами, и опустился на песок. Страха не было, как и паники. В стрессовых ситуациях я умею мыслить трезво — это не раз выручало меня в жизни. Итак, версий две. Первая: я сейчас лежу на полу, а все что вижу — не более, чем бред умирающего мозга. Проверим. Я зачерпнул горстью песок и поднес ладонь к глазам. Песчинки с чуть слышным шорохом стали вытекать между пальцами. Я отчетливо ощущал их движение, вес и объем. Стряхнув остатки песка на землю, взял лопату. Тяжелая. У меня на даче лопата из титана — легкая и удобная, копать ею одно удовольствие. Этой намахаешься. Я попробовал пальцем край штыка — острый. Резать палец до крови не стал — глупо. И без того ясно, что мир вокруг реален — во снах и бреду подобного не бывает, там все странно и нелогично. Тогда версия вторая: я умер, и мое сознание перенеслось в мое же тело, но на тридцать лет назад. Кто и зачем это сделал? Риторический вопрос. Случайность отвергаем — науке такие феномены не известны, хотя кое-кто с пеной у рта будет отстаивать обратное. Атеисты — они порою хуже либералов. И те и другие на дух не переносят иную точку зрения, хотя на словах за свободу совести и мнений. «Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится», — говорил Воланд в романе «Мастер и Маргарита». Хотя этот персонаж — Князь Тьмы, священники с ним полностью согласны — сам слышал. Остается понять, зачем Ему понадобилось переместить мое сознание в это время и место? Для чего?
С неба посыпались пока редкие капли, вот-вот ливень грянет, и я решил отложить эти размышления на потом. Встал, подобрал лопату. В этот миг будто кто-то разорвал небо надвое. Оглушительный треск ударил сверху, и ослепительно-белая, с синевой по краям (я успел это заметить) лента шваркнула под ноги. Меня словно подбросило, и все вокруг исчезло в черноте…

* * *

Очнулся от ощущения сырости на лице. Открыл глаза. Грязно-серые облака висели прямо надо мной, из них сеялся мелкий колючий дождик.
Я сел и огляделся. Лопата и щуп валялись рядом. Провел ладонью по груди. Рубаха была влажной, но не мокрой — значит лежал без сознания недолго. «Молния, — вяло всплыла мысль, — все-таки они сюда точно бьют — Вовка не зря предупреждал. Хорошо еще, что не убило. Это было бы просто замечательно: переместиться в прошлое, чтобы от молнии погибнуть».
Я встал, подобрал лопату и щуп и побрел к деревне. Меня слегка мутило, ноги казались ватными, но по сравнению с тем, как я чувствовал себя на пенсии… Здоровье — такая вещь, понимаешь его ценность после утраты.
Вовки дома не оказалось — умчался на работу, о чем говорил висевший на дверях дома замок. Жена приятеля с детьми вчера уехала в гости к матери, что и дало нам возможность приятно посидеть за полночь — иначе разогнали бы раньше. Я прислонил к стене сарая лопату и щуп и отправился к тетке. В сенях зачерпнул кружкой из ведра и выпил холодной и невероятно вкусной колодезной воды, после чего открыл дверь в дом.
Тетя лежала на кровати поверх покрывала в одежде и слегка постанывала — похоже снова давление прыгнуло. В прошлой жизни гипертония свела ее в могилу — инсульт. Я придвинул стул к кровати и присел. Тетя повернула ко мне перекошенное болью лицо.
— Ты где это ходил? — прошептала тихо.
— Да так, — ответил я неопределенно и спросил: — Голова болит?
Она прикрыла глаза, подтверждая — качать головой или говорить далее, видно, не позволяла боль.
Повинуясь какому-то безотчетному чувству, я положил левую ладонь ей на лоб. Тот был горячим — да так, что собственная рука показалась мне ледяной. И внезапно ощутил, как холод из ладони заструился туда, в жар. Я словно бы лил что-то из себя в этот пышущий огнем лоб; и жар вдруг стал сжиматься и отступать. Ощущение было странным и пугающим, я попытался убрать ладонь. Но тетка с неожиданным проворством упредила, крепко схватив меня за руку.
— Не надо, пусть будет, — попросила шепотом.
Через несколько минут я ощутил, что жар под ладонью съежился и исчез совсем. Руки тетки ослабли и тихонько скользнули на постель, она вздохнула и глянула на меня осмысленно.
— Прошло, — сказала удивленно. — Так быстро! — Она обвела взглядом комнату и остановила его на часах. — Десять, — сказала, подхватываясь. — Что ты сидишь? Автобус через час, а тебе еще три километра топать. Давай живо! Сумку тебе я собрала.
Путь до соседней деревни я преодолел одним духом. Шел быстрым шагом, не забывая поглядывать по сторонам. Хотя смотреть, по большому счету не на что. По правую руку заболоченный луг и кусты, по левую — лес. Через месяц, а то и раньше в нем вырастут грибы. Грибов тут много. В детстве мы с теткой собирали их мешками, сушили и сдавали заготовителям. А еще ягоды — чернику, бруснику и клюкву. Тетя Оля хвалила меня за старание и наделяла монетами — серебряными гривенниками и двугривенными. По возвращению в город я покупал на них мороженое и конфеты…
Мной овладело странное чувство. С одной стороны тело радовалось вернувшейся силе и здоровью, но с другой мозг продолжал пребывать в смятении. Случившееся со мной, — реальность или все же бред? Вдруг я там впал в кому, и это видение? Знать бы, что видят люди, пребывающие в таком состоянии — никогда об этом не читал. О тех, кто пережил клиническую смерть и вернулся, информации море, да и сам слышал из первых уст. Был у меня друг, который побывал за кромкой, я как-то спросил его: видел ли он чего ТАМ? «Было радостно, — ответил друг смущенно. — Не хотелось возвращаться…» Толя, так его звали, остался сиротой в три месяца. Случилось это 1942 году в оккупации. Немцы повесили его мать, отец сгинул на фронте, и младенца забрали чужие люди. После войны сдали в детдом. Жить тогда было голодно, а в детдоме кормили. Толя выжил, сумел получить образование, даже стал писателем — у меня в книжном шкафу стояли его книги с автографами. Голодное детство сказалось на здоровье друга — к сорока годам он перенес несколько инфарктов и стал инвалидом. Но друг не ожесточился. Писал сказки для детей — такие же добрые и светлые, как и он сам. В 2007 его году изношенное сердце не выдержало. В гробу Толя лежал с улыбкой на лице. Сделали ли это в морге, или же так получилось само, не знаю. В последние годы друг сильно болел, жизнь его не радовала, но почему-то верилось, что он встретил смерть с улыбкой. Можно сказать: отмучился…
Подумав, я решил не заморачиваться. Мне сейчас хорошо? Хорошо. Вот и славно. Будем посмотреть, что из этого выйдет.
К остановке в соседней деревне я успел с запасом времени. Пыльный «пазик» подкатил к ней со стороны райцентра. Лязгнув дверцами-гармошками, выпустил немногочисленных пассажиров, выплюнул сизый дым из выхлопной трубы и отправился дальше в Дулебы — там у него конечная остановка. Развернется, водитель перекурит и поедет обратно. Эта сцена окончательно убедила меня в реальности происходящего: клуб пыли, поднятый автобусом (дождь сюда не добрался), вонь сгоревшего бензина, лязг дверей… В видениях такого не бывает. Что ж, примем как данность.
Я отошел на пару десятков метров от дороги — рядом с ней трава покрыта густым слоем пыли, нашел местечко почище, поставил сумку и присел, вытянув натруженные ноги. Местность вокруг ровная, без деревьев, автобус не пропущу. Нашарил в кармане пачку «Родопи», достал сигарету и прикурил от спички — зажигалки, тем более, одноразовые пока редкость. Клуб дыма, выпущенного изо рта, оказался на удивление плотным и густым. Табак в этом времени очень дымный, зато дешев. «Родопи» стоят 35 копеек, может, и 50. Цены уже начали скакать. Курю я мало, не более десяти сигарет в день. До армии и вовсе не смолил, но там научился. Ладно, что мы имеем? 1990 год, июнь, точное число не помню. Не важно, скоро узнаю. СССР пока существует, но парад суверенитетов начался. О своем выходе из Советского Союза объявили Эстония, Литва и Латвия, остальные республики раздумывают. Особой тревоги в руководстве СССР декларации прибалтов не вызвали — там полагают, что это несерьезно. Побузят слегка горячие эстонские парни вместе с примкнувшими к ним литовцами и латышами, да и успокоятся. Многие так думают. Они не знают, вернее, забыли, на что способен возведенный в абсолют национализм, который при Сталине давили беспощадно. Ну, так Сталин — тиран, не нам его примеру следовать. В стране перестройка с, мать его, ускорением, а КПСС так долго и заботливо заботилась о развитии национальных окраин, что выкопала себе могилу. В союзных республиках сформировалась элита, пропитанная ядом национализма. Меньше всего этот процесс затронул Белоруссию, но и здесь «свядомые» бузят. Созданный в Вильнюсе БНФ во главе со своим отмороженным лидером собирает многотысячные митинги, на которых горластые мОлодцы клеймят коммунистов и их руководителей. Последние вяло отбрехиваются — говорить с народом нынешнее поколение руководителей КПБ не умеет. Не по этому признаку их отбирали и выдвигали на посты. БНФ уже удалось провести в Верховный Совет 27 своих орлов. Это меньше десяти процентов от общего числа депутатов, но националисты ведут себя в парламенте, как центровые. Им многое удастся. В частности, протащить в качестве государственного флага символ коллаборационистов, под которым те рука об руку с эсэсовцами сжигали белорусские деревни. И это в республике, где в Великую Отечественную войну погиб каждый третий! Как же нужно было промыть людям мозги!
Многие считают, что националистами движут благородные устремления. Не смешите мои джинсы. Верхушка нациков четко знает, для чего зелье варится. Вспомните, как поступили в Латвии с русскими, которые помогли националистам победить. Объявили людьми второго сорта, не имеющими права избирать и быть избранными. А вы как думали? В высоких кабинетах должны сидеть представители коренной нации, а не какие-то там «оккупанты». Вы — мясо, которое поманили красивым лозунгом: «За вашу и нашу свободу!». А теперь пошли вон и скажите спасибо, что в концлагерь не загнали.
Национализм — болезнь заразная. Первым делом поражает так называемую интеллигенцию: писателей, художников, журналистов, музыкантов, ученых из числа тех, кто не добился великих успехов в творчестве. СССР — огромная страна, в ней пробиться на вершины сложно — нужен большой талант и тяжелый труд. А если Бог способностями обделил, а работать лень? Книги и картины пишешь средненькие — это в лучшем случае, над твоей диссертацией в Москве ухахатываются, а славы и денег хочется? А тут шанс. Надо всего лишь сковырнуть коммунистов, отгородиться забором от России — и ты лучший. По крайней мере, так будут говорить друзья-националисты, и писать подконтрольная им пресса. Можно и в большие начальники выбиться. В той жизни у меня был знакомый журналист с весьма средними способностями. Большой карьеры в БССР не сделал — не хватило ума и таланта. В конце 80-х он примкнул к БНФ и с его помощью пробился в депутаты Верховного Совета. Ему пообещали, что с приходом националистов к власти получит пост министра. Знакомый рьяно отрабатывал аванс. Например, изучил личные дела тогдашних членов правительства и написал разгромную статью, обличая тех в некомпетентности. Дескать, по-английски читают и переводят со словарем. Самым любопытным было то, что у обличителя с иностранным языком было как бы похуже. Но ведь это другое, не правда ли?..
М-да, нелегкий период мне выпал. 1990-й еще можно назвать мирным, хотя на окраинах СССР уже идет резня. Бурно закипит в следующем году. Неудачный штурм телецентра в Вильнюсе, расстрел таможенного поста в Мядининкае, ГКЧП в августе и Вискули в декабре. В 1991-м в существовании СССР поставят жирную точку. Тревожное и опасное время, но одновременно — период больших возможностей. И я, наверное, единственный человек, который четко знает, что произойдет в ближайшем будущем. Осталось понять, как этим распорядиться…
На дороге показался автобус. Я встал и пошел к остановке. «Пазик» подкатил, обдав ждавших его появления людей клубом пыли. Лязгнули, открываясь, двери-гармошка. Я поднялся по высоким ступеням, дал водителю 20 копеек и, получив взамен билетик, прошел в салон, где устроился на свободном месте. Благо их хватало — день будний, большинство людей на работе. В выходные в автобус не вбиться: истосковавшиеся по малой Родине горожане едут навестить родню, помочь ей посадить картошку и собрать урожай. Обратно везут «свиные плечи» и прочие домашние гостинцы. Тяжелые сумки плотно забивают пространство под сиденьями и проход между ними. Впрочем, пока не сезон. Картошка посажена и даже проросла, а свиней начнут бить ближе к ноябрю. Время грибов и ягод не наступило, в автобусах свободно. Дорогой я во все глаза смотрел на проплывавшие мимо пыльного окна пейзажи и деревья. Не был здесь давным-давно. Последний раз — в 50 лет. Тогда сделал себе подарок: сел в машину и проехал по близким сердцу местам. Побывал и в Прилеповке. Посетил кладбище, где лежат расстрелянный полицаями дед, пережившая его на сорок лет бабушка и тетя Оля. Постоял, помолился. В бывший дом тетки заходить не стал — там жили другие люди. Этот вояж оставил странное чувство: на душе было грустно, но светло.
«Пазик» привез меня к автовокзалу в райцентре. Я дождался проходящего на Минск автобуса, забрался в красный «Икарус» и отправился в столицу. Дорогой размышлял над будущим, мысленно перебирая варианты. Итак. В настоящее время я преподаватель факультета журналистики Белорусского государственного университета, учу студентов писать статьи по экономике. К слову, единственный на факультете. Остальные преподаватели учат чему угодно, только не ремеслу. Помню, как меня это поразило поначалу. Как же так? Кого мы готовим? Будущих репортеров и обозревателей, или историков белорусской журналистики? Позже узнал подоплеку. Факультет в свое время создал человек, защитивший диссертацию по этой теме, сам же в редакциях не работавший. Учебный план и преподавательский коллектив он сформировал по собственным представлениям. Белорусский журфак со временем стал вотчиной предприимчивого белоруса: его окончили дети декана, другие родственники, а также земляки. Тот факт, что факультет готовит недоучек, ни его, ни кого другого не смущало. Власть в такие тонкости не вдавалась, а выпускники искренне считали себя классными специалистами. Эта тенденция продолжится и в независимой Беларуси. Как-то второй канал национального телевидения объявил кастинг по набору журналистов на вакантные должности. Руководство канала просмотрит и прослушает свыше 300 обладателей дипломов. И отберет… одного.
Я закончил МВТУ имени Баумана в Москве. Преподаватели там в мое время были о-го-го! Я увлекался вольной борьбой, даже стал мастером спорта, но не дай бог сказать профессору на экзамене, что выступаю за вуз. Выгнал бы! Приходилось скрывать, как самую страшную тайну. Не знать предмет среди студентов «бауманки» считалось позором, как и замыкаться в рамках будущей профессии. Мы не пропускали театральные премьеры, ходили на концерты классической музыки, хотя рок тоже любили. Деньги на билеты добывали, разгружая вагоны — обычное дело для студентов тех лет. Я, вдобавок, подрабатывал в Торгово-промышленной палате: переводил статьи из иностранных научных и технических журналов. Языки давались мне легко: начал с английского, затем освоил немецкий. Платили мало, но было интересно. Распределение получил на Минский тракторный завод в «секретный» 6-й мехкорпус. Там собирали знаменитые «Шилки». Мы ставили в готовые бронекорпуса начинку, а затем отправляли машины в Горький, где их окончательно вооружали.
Отработав на производстве положенный срок, я подался в журналисты. Начал с многотиражки Академии наук БССР с вдохновляющим названием «За передовую науку». Там меня знали — переводы иностранных статей аукнулись, и предложили должность корреспондента. Одновременно писал статьи в другие газеты — от «Вечернего Минска» до «Советской Белоруссии». Неплохо зарабатывал, между прочим — гонорары в СССР были весомыми. Хватало и на модную одежду, и на походы в рестораны. Мои статьи брали влет: специалистов по науке среди выпускников белорусского журфака не водилось. Пером я владел неплохо, в тенденциях науки разбирался и умел о них рассказать. Через пару лет меня пригласили в «Советскую Белоруссию» — освещать научные темы. Пообещали квартиру и не обманули. Помогли вне очереди построить двушку в кооперативном доме. Брать ее меня, кстати, отговаривали: дескать, подожди чуток и получишь бесплатное жилье от государства. Для начала однушку, а там — и нормальную. Я не захотел ждать, да и деньги были — накопил. Да и тетя Оля помогла. Меня задрало скитаться по съемным квартирам. Одинокому еще ничего, но к тому времени я был женат. В Минске предлагали арендовать комнаты в квартире с хозяевами, снять отдельную удавалось редко — это вам не Москва с ее огромным жилым фондом. Хозяин моей последней квартиры состоял на учете в психиатрическом диспансере, жилье сдавали его родственники. Время от времени псих вырывался из-под опеки, приезжал к нам и ломился в дверь, пугая жену. Я-то быстро разбирался с болезным, но в мое отсутствие она терялась. Телефона нет, позвонить родственникам, чтоб забрали психа, можно только от соседей. Но для этого нужно выйти на площадку, а там сумасшедший. Изнасилует, а то и задушит — что с него возьмешь? Он же на учете…
Жена… Еще одна проблема. С Галей я познакомился самым глупым образом: зашел в гастроном за продуктами и увидел симпатичную девочку за кассой. Остановился поболтать, благо других покупателей в магазине не наблюдалось. Слово за слово… Лицом Галя походила на Мирей Матье: большой рот, аккуратный носик, высокие скулы и выразительные карие глаза. Не красавица, но с изюминкой. О своем сходстве с популярной певицей она знала, потому прическу носила, как у Матье — модное в то время «каре». Меня это зацепило. Познакомились, пригласил в ресторан, получил согласие. Ничего удивительного: с женщинами я сходился легко. Рост 182 сантиметра, широкие плечи борца, симпатичная мордашка. В общежитии меня считали сердцеедом и ходоком — совершенно зря, к слову. Никого я не ел и никуда не ходил — сами вешались. Галя не походила на моих прежних подруг: стеснительная, хрупкая, с худенькими ногами, как у подростка. У меня это пробуждало умиление. Рядом с ней я чувствовал себя медведем и невольно опасался причинить боль. Еще Галя оказалась девушкой строгих принципов — никакого секса до свадьбы. Любишь — так женись, вот и убедила…
Можно не верить в приметы и судьбу, но иногда они упреждают нас от необдуманных поступков. Расписаться мы решили в сельсовете: в Минске регистрации ждать долго. Сели в автобус и отправились на малую родину супруги. По пути выяснилось, что Галя забыла в общежитии паспорт. Вернулись, забрали, сели на другой рейс, приехали. И что же? В сельсовете не оказалось тетки, ответственной за регистрацию — заболела. Другой бы задумался, но у меня подгорало. После месяца хлопот как-то расписались и… разъехались по общежитиям — у Гали начались критические дни. Потом я искал квартиру, покупал мебель — жилье сдавали без нее… Семейная жизнь началась со скандала: Гале не понравилось отсутствие в квартире телевизора — на него у меня не хватило денег. Что делать вечерами после работы? Ты меня не любишь!.. Став женой, Галя изменилась радикально. Куда девалась робкая, скромная девочка, умилявшая своей стеснительностью? Появилась властная женщина, твердо знавшая, что нужно ей и мужу — по ее торговым представлениям, конечно. Главным в них были деньги. Я неплохо зарабатывал — много больше других, но имелись те, кто жил лучше. Мне ставили в пример грузчиков мебельного магазина, которые с проданного мимо очереди гарнитура имели больше, чем журналист в месяц. В крохотной головке жены не умещалась мысль: выпускнику МВТУ работать грузчиком все равно, что пианисту — молотобойцем. Для чего тогда учился? Вдобавок она не хотела детей, говоря: «Вот выбьемся из нищеты…» Изменилась и внешность супруги. Выйдя замуж, она стала стремительно полнеть, при этом руки и ноги оставались тонкими. Фигурой напоминала рисунки детей, ну, эти: «Руки, ноги, огуречик — вот и вышел человечек…» Мой переход на работу в университет Галю взбесил: я терял в зарплате. Понять, что мужу надоела репортерская жизнь, и захотелось отдохнуть от суеты, оказалось выше ее сил. Вскоре мы разбежимся. Я оставлю ей квартиру, сам переберусь на съемную, так и буду скитаться, пока не встречу Инну. Наш научный журнал пробавлялся халтурами: подряжался выпускать заказные книги к юбилеям предприятий. Обычная, никому, кроме заказчика, ненужная макулатура. Я как раз сваял очередной образец. Мне позвонила редактор издательства и попросила зайти — уточнить пару моментов. Разговор мне понравился, как и редактор. Возникла обоюдная симпатия, очень скоро перешедшая в близкие отношения. Я собрал вещи и переехал к Инне. Очень скоро понял, что нашел свою пристань. Мы оформили брак, хотя Инна не настаивала — говорила, что ей и так хорошо. Мне — тоже, но все же настоял: не хотелось жить на птичьих правах. Жаль, что с детьми не получилось — обоим к моменту знакомства перевалило за сорок…
Я посмотрел в окно — автобус въезжал в Минск. Город выглядел незнакомым и чужим: серые бетонные многоэтажки типовых проектов, пустые дворы, редкие машины на улицах. Никого сравнения с Минском 2021 года. Да, попал…

Глава 2

Автобус привез меня на Восточный вокзал. В новом веке его закроют, а потом одумаются и откроют вновь. В Минске живет каждый пятый житель Беларуси, многие из них выходцы из провинции. По большим праздникам и в выходные свежеиспеченные горожане отправляются на малую Родину, а личное авто есть не у всех. Я не был на Восточном давно — с тех пор как пересел за руль, а потом не к кому стало ездить. В свое время вокзал считался красивым: нетиповая архитектура, здание из бетона и стекла. В моих теперешних представлениях — жалкое зрелище. В новом веке Минск обрастет красивыми зданиями, город словно помолодеет и приобретет щегольский вид. Изменится даже центр с его имперской величавостью, которая только добавит изюминку столице. Сейчас город выглядел хмурым и неопрятным. По асфальту ветром несет пыль, обрывки газет, окурки. Бр-р-р! Батьки на вас нет.
Я прошел к Партизанскому проспекту, пересек его и дождался троллейбуса. В салоне прокомпостировал обнаруженный в кошельке талончик и сел к окну, благо мест хватало: народ еще не закончил смену на заводах. По пути разглядывал забытые места. М-да, мрачновато. Люди одеты, несмотря на лето, большей частью в темное, лица озабоченные. У гастрономов стоят очереди за водкой и вином — антиалкогольная кампания в разгаре. Спиртное продается по талонам — две бутылки на человека в месяц. Такую норму определила КПСС во главе с ее меченым вождем. Если б он слышал, как костерят его в этих очередях — заодно с партией и советской властью! Недоумок… В будущем веке спортсмен и трезвенник Лукашенко забьет спиртным продовольственные магазины. Стеллажи с ним протянутся на многие метры, ассортимент и количество выпивки будут поражать иностранцев. Батька похерит любые попытки ограничить продажу алкоголя. Ну, так помнит, чем это кончилось для СССР. Алкоголь — зло, конечно, но зачем пробуждать у людей недовольство? М-да… Сейчас где-то в Верховном Совете заседает неизвестный широким массам директор совхоза «Городец». Никто не принимает его всерьез — обычный представитель партийно-хозяйственной номенклатуры, да еще из села. Пешка. Куда ему до трибунов БНФ, записных ораторов и пламенных революционеров! Что ж, веселитесь… Через несколько лет в Белоруссии повторится ситуация 20-х годов прошлого века. Тогда в руководстве СССР тоже не брали в расчет скромного секретаря ЦК ВКП (б), грузина Иосифа Джугашвили…
На конечной остановке я вышел и побрел к нынешнему месту обитания. Справа многоэтажные дома в форме буквы «Z» — прихоть архитектора, пытавшегося сотворить из стандартных блоков нечто оригинальное, слева — пустырь с высоковольтными линиями передач. Впечатление чуждости не проходило. Я не бывал здесь после расставания с женой. Галю в последний раз видел в суде, где рассматривалось дело о разводе. Ее дальнейшей судьбой не интересовался, как и она моей. Минск — город небольшой, но за 30 лет так и не пересеклись. Даже не знаю, пережила ли она меня там, откуда я вернулся? Скорее всего да — у женщин век более длинный.
Подъезд встретил меня деревянными дверями. Время стальных с домофонами пока не пришло. Демократия первым делом заставит людей прятаться за броней. Вечерние улицы опустеют — гулять в это время станет себе дороже. Только при «диктатуре» вздохнем свободнее. И в любое время в парках и скверах можно будет встретить мамочек с колясками, пенсионеров и молодежь. Интересный феномен. В оплоте демократии — США во многих городах есть районы, где постороннему опасно появляться даже днем. Несмотря на усилия властей, это длится десятилетиями. В «диктаторской» Беларуси о подобном не знают. Может этот опыт предлагают нам заимствовать заокеанские «друзья»?
Я поднялся на третий этаж, вытащил из кармана ключи, собрался с духом и отпер дверь. За порогом бросил на пол сумку и стащил ботинки. Никто не вышел меня встречать. Странно. У Гали, вроде, выходной — она работает через день по 12 часов. Будь иначе, дверь бы заперли на два замка, а не на один верхний. Я заглянул на кухню — никого, затем прошел в зал. Жена обнаружилась на диване — лежала на животе, прикрыв ноги пледом. Из одежды — только ночнушка. Это что у нас?
— Привет, дорогая! — преувеличенно жизнерадостно сообщил я. — Воротился.
— Слышала, — недовольно буркнула она в ответ.
— Спину прихватило? — догадался я.
— Утром, — подтвердила она. — Повернуться больно. У нас где-то мазь была. Натрешь? У самой не получится.
— Сейчас, — пообещал я и прошел в ванную. Там помыл руки и вернулся в зал. Покопавшись в ящиках серванта, нашел крохотную баночку с бальзамом «Звездочка». Повертел в пальцах и положил обратно — не для этого случая. Скипидарная мазь? Теплее, хотя вряд ли поможет. У Гали приступ люмбалгии — помню их по прошлой жизни. Болезнь ее здорово доставала — расплата за сидячую работу, хрупкое сложение и лишний вес. Дня три промучается, если не дольше. Сходить в поликлинику, вызвать врача? Придет только завтра, а спина болит сейчас. Ладно, попробуем.
Я прошел к дивану, задрал Гале ночнушку и выдавил на ладонь из тюбика чуток мази. Запахло хвоей. Я присел рядом с женой и стал растирать мазью ее крестец. Внезапно в пальцы толкнулся жар — он исходил откуда-то изнутри. Я перестал тереть, накрыл горячее место ладонью и внезапно УВИДЕЛ. Картинка была полупрозрачной, но вполне различимой. Она словно висела в воздухе над спиной жены. Я отчетливо различал позвонки и зажатый между ними нервный корешок. Именно он и давал жар, светясь красным.
— Что остановился? — невольно спросила супруга. — Натирай.
— Ага, — ответил я и провел ладонью вдоль хребта. Картинка исчезла, но, когда воротил руку на прежнее место, появилась вновь. Где-то с минуту я размышлял, продолжая двигать ладонью (картинка появлялась и исчезала), затем решительно вернул ладонь к больному месту, сжал, а затем раздвинул пальцы, будто увеличивая изображение на экране смартфона. Позвонки, к моему удивлению, чуток разошлись, высвобождая корешок. Прикоснувшись к коже над ним, я стал лить заструившийся из пальцев лед.
— Холодно, — внезапно сказала Галя. — Странно, мазь должна согревать.
— Согреет, — пообещал я, возвращая ночнушку обратно. — Полежи, а я — на кухню. Есть хочется.
— Извини, ничего не приготовила, — виноватым голосом сказала жена. — Спина не позволила. Сам что-нибудь сообрази.
Ну, не в первый раз, мы это и раньше слышали… Я вновь помыл руки и прошел на кухню. Открыл холодильник — «Минск», естественно. Никаких «самсунгов» и «элджи» в магазинах пока нет. Что у нас? Небогато. Недоеденная вермишель в алюминиевой кастрюльке, куриные яйца в полиэтиленовом пакете, кусочек вареной колбасы. Слишком маленький, чтоб сделать полноценный бутерброд для голодного мужика. Есть банка кильки в томате, но у меня от нее изжога. Кочан прошлогодней капусты… В морозилке обнаружились кусок говядины на косточке и свиные ножки. Точно Галя принесла, видимо, собиралась сварить щи и сделать холодец, но спина не позволила. Приготовить самому? Пока сделаю, желудок расплавится от кислоты.
Подумав, я выложил на стол вермишель, колбасу и яйца. Достал из шкафчика и поставил на блин электрической плиты чугунную сковородку. Плеснул в нее растительного масла из бутылки. Масло оказалось темным, нерафинированным, но зато вкусно пахло. Пока разогревалось, мелко нарезал колбасу и высыпал в сковородку. Заскворчало. Я добавил вермишель и слегка уменьшил нагрев. Разбил и размешал вилкой в миске три яйца. Повернул лопаточкой зарумянившуюся колбасу и вермишель, после чего залил яйцами. Все, теперь чуток подождать…
— Чем так вкусно пахнет?
Я повернул голову — Галя. Стоит на пороге в наброшенном поверх ночнушки халате.
— Зачем встала?
— Так не болит, — Она прошла к столу и села на свободный табурет. — Даже странно. Чем ты меня растирал?
— Скипидарной мазью.
— Раньше не помогала, — Галя с подозрением посмотрела на меня. Я стоически выдержал ее взгляд — рассказывать желания не было. Еще примет за психа. — Ладно, — тряхнула она «каре». — Что готовишь?
— Лазанью.
— Это что? — удивилась она.
— Итальянское блюдо. В классическом виде — тонкие блины с прослойкой из мясного фарша. Здесь тесто заменяет вермишель, вместо мяса — колбаса, поверх — яйца.
— Дашь попробовать? — загорелась жена.
Я только плечами пожал — риторический вопрос. Откажу — сковороду на голову наденут. «Лазанья» как раз поспела. Я примостил сковородку на подставку и водрузил на горячую конфорку чайник. Разложил «лазанью» по тарелкам, одну поставил перед Галей, другую — перед собой, положил рядом вилки и нарезанный черный хлеб. С ним сытнее. Несколько минут мы сосредоточенно ели.
— Вкусно! — сказала жена, покончив со своей порцией. — И ведь как просто. Вермишель, колбаса и яйца.
— Можно и без колбасы, — сказал я. — Холостяцкое блюдо. Быстро и сытно.
Овдовев, я часто его готовил — что-то посложнее было лень. Под настойку и так заходило на ура.
— Ты не рассказывал! — Галя обличительно ткнула в меня пальцем. — Мог бы раньше приготовить.
— Так я не холостяк.
— А сегодня?
— У меня заболела жена.
— Ладно, — тряхнула головой Галя. — Как там тетя Оля? Что привез?
Первый вопрос — риторический, ответ на него Галю не интересует. Второе — очень даже. Я сходил в прихожую и принес сумку. Поставив ее на табурет, расстегнул молнию и стал выкладывать на стол деревенские. гостинцы. Шмат завернутого в тряпицу из домотканого полотна сала. Клиновидный брусок творожного сыра в такой же тряпице. Топленое масло в поллитровой банке. Еще одна…
— Тушенка! Гусиная! — радостно взвизгнула жена, хватая банку.
Тушенку тети Оли она обожает. Есть за что. Тетка делает ее замечательно — с чесночком, перчиком и лавровым листом. Сыр, масло и сало тоже хороши. Последнее просто тает во рту. Хозяйство у тетки большое: корова с телком, два кабанчика, куры и гуси. Зачем так много? Излишки молока и одного кабана тетя сдает колхозу. Подросший бычок отправится туда же. Взамен колхоз, кроме денег, поставляет дефицитный комбикорм, без которого живность не вырастишь, исключая гусей. Им в летний сезон и травки достаточно. Пощипали, в речке поплавали и вернулись к ночи сытые в сарай.
Последней я достал из сумки бутылку самогонки с непритязательной пробкой из туго свернутого обрывка газеты. Поставил ее в шкафчик. В этом возрасте я еще не пристрастился к спиртному, но лишней не будет. В 1990 году выпивка — валюта, за нее можно получить то, что не удастся за деньги. Самогонка, кстати, хорошая. Тетя Оля единственная в деревне делает ее из зерна. Расстилает на полу в доме влажное полотно и высыпает на него рожь. Когда зерно прорастет, собирает, сушит в печи, затем мелет в жерновах. Из получившей муки учиняет брагу. Аппарат у нее примитивный, головы и хвосты не отбирает, но самогонка получается ароматной и беспохмельной — если не пить литрами, конечно.
Чайник вскипел. Я отключил плиту и достал из шкафчика початую пачку грузинского. Глянул внутрь. М-да… Мелко порубленная черная пыль. А еще высший сорт! В интернете в двадцать первом веке было много статей о замечательных советских продуктах. Дескать, натуральные и без ГМО. Вы советский чай из Грузии пили? Нет? Жаль… Руки к клаве бы не потянулись. Ответственно заявляю: продукты в двадцать первом веке лучше советских — в Минске, по крайней мере. Про ассортимент и вовсе молчу. Заветная мечта советского человека о двухстах сортах колбасы воплотилась в жизнь.
С отвращением отхлебнув отвар вкусом напоминавший запаренный веник, я поставил кружку на стол и отправился в зал. Порывшись в книжном шкафу, достал толстый справочник практикующего врача. Интернета здесь нет, будем просвещаться по старинке. Насчет справочников у меня бзик — покупаю все, что увижу, благо в годы перестройки с этим легче. Появились издательства, выпускающие все подряд: от Чейза и «Коррекции кармы» до вполне серьезных изданий. Этот справочник из таких. Присев на диван, я завис, продираясь сквозь медицинские термины. Галя, заглянув в зал, пожала плечами и пошла в спальню. Скоро я услышал, как хлопнула входная дверь — видимо, отправилась по магазинам. Это надолго. Наверное, следовало поговорить, только о чем? Чужая женщина в чужой квартире — память о прошлом не позволяла мне воспринимать ситуацию иначе. Да и что сказать? «Здравствуй, милая, я вернулся из прошлого. Давай начнем все сначала?» Она покивает головой и вызовет спецбригаду из Новинок. Наденут на меня смирительную рубаху и отвезут в уютную палату, где будут лечить трудотерапией и уколами галоперидола.
Спустя пару часов я отложил справочник и почесал в затылке. Ничего об открывшихся у меня способностях не нашел, да и не собирался. Меня интересовало происхождение болезней, ведь, если знаешь причину, понимаешь, как лечить. Особенно, то, с чем традиционная медицина не справляется. Это же золотое дно! На телевидении уже резвятся Кашпировский с Чумаком, собирая у экранов многомиллионные аудитории. Передачи с их участием парализуют нормальный ход жизни. Помню, как как-то вечером зашел в стоматологическую поликлинику полечить зуб. Обломался. В холле поликлиники возле телевизора собралась толпа. Врачи и пациенты — все уставились в экран, где Чумак совершал пассы руками и шевелил губами. Какое тут лечение? Тут банок с водой больше перед телевизором поставить, чтобы «зарядить» ее на халяву. Если на экране Кашпировский, люди, сидя в креслах, крутят головами. Балдеют и исцеляются. Именно тогда появился анекдот. Письмо Кашпировскому от благодарного пациента: «Уважаемый Анатолий Михайлович! Благодарю за ваши сеансы по телевизору. После первого у меня сошли с тела трупные пятна, после второго — исчез шов после вскрытия…»
Появилась в Белоруссии и своя целительница — бабка Федора. Руками, типа, лечит. Шуму много, результаты грустные. У меня пока получается: тетя Оля, Галя… Два случая подряд, да еще появившаяся способность видеть больное место — никогда о подобном не слыхал. Подытожим: дополнительная проверка практикой и выход на орбиту. Возвращаться в университет не хочу, в журналистику — тем более. Работать за гроши, да еще в таком качестве… Тридцать лет назад я считал, что журналист — лучшая в мире профессия, почетная и влиятельная. На утрату иллюзий ушли годы. В двадцать первом веке появится термин «журналюги», весьма точно характеризующий бывших коллег. Вернуться в инженеры? Скоро предприятия встанут, рабочие выйдут на улицы и площади, требуя дать им возможность кормить детей. Ну, нах!
Хлопнула дверь, в зал заглянула довольная Галя.
— Смотри, что купила! — она продемонстрировала мне нечто цветастое с кружевами. — Комбинация, импортная, час в очереди стояла. Чуть ли не последнюю взяла. Дорогая, правда, — она вздохнула. — Денег почти не осталось. У тебя, когда зарплата?
— Скоро, — кивнул я. — Вот что, дорогая, давай сходим в гости к Томе. Давно не виделись.
— Разве? — задумалась Галя. — На прошлой неделе были.
— Покажешь ей комбинашку. Я, как понимаешь, не оценю.
— Это точно, — улыбнулась жена. — Мужики в этом не разбираются. Когда пойдем?
— Прямо сейчас, — сказал я, вставая. — Тома наверняка дома. Возьмем теткиных гостинцев: сала, сыра, самогонки, посидим душевно.
— Тушенку не отдам! — насупилась жена.
— Не нужно, — согласился я. — Заодно покажешь Томе, как готовить лазанью. Вермишель и яйца у нее, думаю, найдутся.
— Конечно! — согласилась Галя. — Если нет — своих принесем.
— Собираемся, — заключил я.
Чем хороши отношения в СССР? Тем, что можно вот так запросто завалиться в гости к знакомым, и это не вызовет удивления. Одно из любимых занятий советских людей. Интернета нет, смартфоны не придумали — в чем зависать? А так посидели, поговорили… Галя побежала на кухню, я устремился следом. К собранной ей снеди добавил бутылку самогона — жена почему-то о ней забыла. Галя покосилась, но промолчала. Вот и правильно, мне виднее.
Закрыв дверь, мы спустились на первый этаж. Когда сдали наш дом, члены кооператива собрались, чтобы распределить квартиры. Тянули жребий. Тома попросила первый этаж. Никто не возразил — все хотели выше. Ну, а Томе нужно…
— Ой, ребята! — удивилась она, открыв дверь. — Не ждала. У меня не прибрано.
— Ерунда! — хмыкнула Галя, заходя в прихожую. — Мы же не санстанция. Миша из деревни вернулся, гостинцев привез. Вот! — она потрясла пластиковым пакетом.
— Какие вы хорошие! — умилилась Тома.
— А то! — улыбнулась жена. — Ну, что стоим?
Женщины устремились на кухню. Я же, сбросив ботинки, направился в зал. Маша была там: лежала на диване, прикрыв ноги пледом, и читала книгу. Увидав меня, положила ее на журнальный столик.
— Дядя Миша? Слышала, что кто-то пришел, но не думала…
— Что это мы, — закончил я фразу. — Привет, подруга! Еще не надумала выходить за меня замуж?
— У тебя есть жена! — она обличительно ткнула в меня пальчиком.
— Подумаешь? — пожал я плечами. — Будешь второй.
— Опять ты про свой гарем! — деланно рассердилась она.
— Само собой, — подтвердил я, проходя к дивану и усаживаясь на краешек.
Это у нас такая игра, если кто не понял. Каждый раз, бывая у соседки, я зову Машу замуж, а она делает вид, что возмущается. На самом деле ей это приятно. Замуж ей, конечно, рано — 16 лет, но дело не в возрасте. Маша — удивительно красивая девушка: высокий лоб, атласные брови, словно вырезанные скульптором из мрамора черты лица. Уже сформировавшаяся высокая грудь размера эдак второго. А вот ниже… У Маши — ДЦП, но в достаточно легкой форме, если так можно сказать. Интеллект не пострадал, на лице проявлений болезни незаметно. А вот ноги поражены, Маша практически не ходит. С наступлением темноты Тома вытаскивает ее на улицу, и там мать дочь, обнявшись, мучительно и тяжело передвигаются. Маша волочит повернутые внутрь стопы, больше цепляясь ими за асфальт, чем ступая. Ноги у нее тонкие, почти без мышц. Почему гуляют ночью, спросите вы? Характер! Ни Тома, ни дочь не хотят видеть жалостливых взглядов. В школе Маша учится заочно, учителя приходят к ней домой. Хоть какое-то развлечение. Мальчика, естественно, нет, а она, как любая девочка, мечтает о любви.
— Что читаешь? — спросил я, кивнув на книгу.
— «Два капитана».
— Знаю, — кивнул я. — Замечательная книга.
— Повезло этому Сане, — вздохнула Маша. — Нашелся доктор, который излечил его от немоты.
Понятно. По телевизору и в газетах постоянно талдычат о самой передовой в мире советской науке. Дескать, вот-вот она победит считавшиеся ранее неизлечимые болезни. Медики СССР справились с эпидемиями тифа, холеры, дизентерии, отступили коклюш, менингит и полиомиелит. Это так, только с ДЦП не выйдет — ни сейчас, ни тридцать лет спустя. Какие-то методики появятся, но радикально победить болезнь не удастся.
— Не грусти, подруга! — подмигнул я. — Поможем.
— Ты что-то узнал? — встрепенулась Маша. — Есть такой врач? Где?
— Он перед тобой.
— Нехорошо так шутить! — насупилась она.
— Я и не шучу. Вернемся к этому разговору позже. Меня, слышишь, зовут. Посижу немного с дамами и приду.
— Буду ждать! — с загоревшейся в глазах надеждой сказала Маша.
За столом я сидел, как в тумане. Правильно ли поступил, обнадежив девушку? ДЦП — это вам не люмбалгия и не гипертонический криз. Поражена кора или ствол головного мозга — в справочнике вычитал. Удастся устранить патологию с помощью прорезавшегося у меня дара? ХЗ, как говорят в моем мире. Но пытаться стоит — великолепная возможность проверить способности. Если выгорит, я в шоколаде. Если нет… будем лечить люмбалгии и кризы — тоже не пропадем.
Есть не хотелось. Я выпил рюмку самогона, закусил ломтиком сала, зажевав хлебом, не почувствовав их вкуса. На мою удачу женщины вскоре увлеклись беседой, я воспользовался ситуацией, встал и тихонько удалился. Ну, в туалет человек захотел. Туда, кстати, я заглянул, после чего помыл руки и отправился к Маше. Она встретила меня полным надежды взглядом. М-да… Опозорюсь — сгорю от стыда.
— Так, — сказал я. — Сядь и повернись ко мне спиной. Помочь?
— Сама! — возразила она и завозилась. Села. Я примостился позади.
— Ты вправду умеешь? — спросила Маша.
— Конечно! Я великий маг и волшебник. А сейчас помолчи.
Я положил ей руку на темя — никакого жара. Значит, не кора. Опустил руку на затылок, затем ниже — есть! Отчетливо видны красные переплетенные нити, уходящие в позвоночный столб. Жар от них так пахнул в ладонь, что я едва не отдернул руку. Нет уж, отступать не будем. Я собрался с силой и стал лить на нити холод. В какой-то миг показалось, что они зашипели, как угли, на которые плеснули водой. Иллюзия, конечно, но жар не поддался, продолжая полыхать. Ах, ты, сука! Угнездился, сволочь! Тебе плевать, что из-за этого сломано две судьбы: Томы и ее дочери. Обе мучатся 16 лет, и продолжат до конца своих дней. Маше не удастся поступить в вуз — у инвалидов в СССР с этим сложно, требуется специальное разрешения, она не получит профессию и не создаст семью. Томе никогда не нянчить внуков, а она об этом так мечтает. Сдохни, гад!
То ли этот порыв ярости помог, то ли количество перешло в качество, но жар стал отступать, при этом недовольно заворчав — так мне показалось. Красный цвет нитей сменился на розовый и продолжил бледнеть.
— Холодно! — внезапно пожаловалась Маша.
— Потерпи, милая! — поспешил я. — Недолго осталось.
Время я не засек, но примерно через пару минут нити в позвоночном столбе приобрели стойкий синий цвет. Я с облегчением вздохнул и встал. Шатнуло. Блин! Будто вагон на станции разгрузил.
— Дядя Миша?..
Маша с тревогой смотрела меня.
— Все хорошо, подруга, — успокоил я. — Кажется, получилось. А сейчас дай мне руки, попробуем встать.
Она подчинилась, крепко вцепившись в мои ладони. Руки у нее сильные, поскольку частично выполняют функцию ног. Когда Тома на работе, Маша самостоятельно посещает туалет и кухню. Ползет, опираясь на руки — соседка как-то рассказала. Хорошо, что я этого не видел…
Оказавшись на ногах, Маша пошатнулась, я испуганно подхватил показавшееся тяжелым тело.
— Отпусти! — она уперлась мне руками в грудь. — Сама!
— Чувствуешь ноги? — спросил я, разжимая объятия.
— Да, — кивнула она. — Будто иголками колет, но терпимо.
Я отступил на шаг — если что, подхватить успею. Маша покачалась и неуверенно шагнула вперед. Вновь качнулась, закусила губу и повторила движение. На три метра от дивана до серванта она потратила минуту, но дошла! Оперлась на шкаф, передохнула и отправилась обратно. Я страховал сбоку. Оказавшись у дивана, Маша плюхнулась на него и стала рассматривать свои ноги.
— Болят, — пожаловалась.
— Неудивительно, — пожал я плечами. — У тебя же там почти нет мышц. Связки и суставы не готовы принять тяжесть тела. Потихоньку тренируй их, и через пару месяцев будешь ходить.
— Дядя Миша! — выдохнула она. — Так это правда? То, что ты маг и волшебник?
— Пока только учусь, — ответил я фразой из старого фильма. — Ты первая из больных ДЦП, кого попытался исцелить. Вроде, получилось.
— Получилось! Получилось! — горячо заверила она. — Я это чувствую. Господи! Надо же маме сказать!
— Скажем, — сказал я, присев рядом. — Знаешь, давай сделаем так…
Выслушав план, Маша довольно улыбнулась.
— Сможешь? — спросил я.
— Запросто! — заверила она. — Ох, что будет! — Маша довольно потерла руки.
Я встал и отправился на кухню. Женщины при моем появлении замолчали — видно секретничали.
— Заскучали без меня? — спросил я преувеличенно бодро. — О, смотрю: рюмки пустые.
— Тебя ждали, — хмыкнула жена. — Где был так долго?
— С невестой заболтался, — ответил я, плюхнувшись на табурет. — Объяснял Маше прелести жизни в гареме.
— Тьфу на тебя! — притворно плюнула Галя.
Я захохотал и, взяв бутылку, наполнил рюмки.
— Мне много не надо! — заволновалась Тамара. — Нам еще с Машей гулять. Упаду и ее утяну.
— Не упадешь, — заверил я и опрокинул рюмку в рот, в этот раз ощутив крепость и хлебный вкус напитка. Крякнул и закусил ломтиком сала.
— Нас подождать не мог? — укорила жена. — Тост бы сказал или хотя бы чокнулся.
— С ней чокнешься, — я указал на дверь. Женщины синхронно повернули головы.
Заходя на кухню, я оставил дверь открытой. И вот сейчас к ней приближалась Маша. Неуверенно ступая по линолему, опираясь рукой о стену прихожей, косолапя, как медведь, но она шла. Сама! У Томы с Галей отвисли челюсти. Маша тем временем переступила через порог, чуть качнувшись, подошла к столу, оперлась на него рукой, и, подвинув к себе табурет, села.
— Что это вы делаете, а? — задала вопрос из фильма. — Пьете? — добавила, не дождавшись ответа, — Что? — цапнув рюмку с самогонкой, Маша поднесла ее к носу. — Фу, гадость!
Она поставила рюмку обратно.
— Поешь, Маша! — предложил я, поскольку дамы продолжали пребывать в ступоре.
Маша взяла вилку Томы, наколола ломтик сала и забросила его в рот Прожевав, хмыкнула, и подцепила второй.
— Машенька… — прошептала наконец отмершая Тамара. — Ты это… Как?
— Дядя Миша исцелил, — ответила Маша, закончив жевать, для убедительности ткнув в меня пальцем. — Сказал, что он великий маг и волшебник. Положил мне руку на затылок и держал так, пока не излечил. Холодно было! — пожаловалась. — Словно лед приложили. А потом говорит: «Встань и иди!» Я и встала… Знаешь что, дядя Миша? Я подумала и решила: выйду за тебя замуж!
Она подмигнула, поднялась и заковыляла прочь. Ну, Маша, ну, артистка! А ведь может теперь стать. С такой внешностью и способностями приемную комиссию порвет. Проводив девушку взглядами, женщины уставились на меня. Я в ответ только руками развел — дескать, сами видели.
— Миша?! — нахмурилась Галя.
— Сегодня утром меня молнией шандарахнуло, — начал я, поняв, что не отвертеться. — Не в самого, конечно, иначе б в головешку превратился, но сознание потерял. Очнулся, пошел в деревню, а там тетя Оля на койке стонет. Гипертонический криз. Я положил ей руку на лоб, и ее отпустило. Тебе сегодня спину излечил, помнишь, как пластом лежала? Ты еще удивлялась, что мазь помогла. Не мазь это. У тебя корешок нерва позвонки зажали, я это видел. Раздвинул и снял воспаление. Не спрашивай, как получилось, сам толком не понимаю. Решил проверить пробудившийся дар на Маше. Результат сами видели.
— Так вот зачем сюда притащил! — воскликнула Галя. — Я-то удивилась: с чего ему загорелось в гости? Не мог сразу сказать?
— Ты бы поверила?
— Нет, — смутилась жена.
— Миша! — вмешалась Тамара. — Дочка выздоровела?
— Полагаю, да, — кивнул я. — Патологию убрал, остальное зависит от вас. Будьте осторожны. Маше сейчас хочется ходить, но связки и суставы не готовы к нагрузкам. Подвернет еще ногу или, не дай Бог, сломает… Покажи ее врачу, пусть посоветует. Я, как знаешь, не медик.
— Миша!
Тамара вскочила с табурета и, обежав стол, обняла меня. Для этого мне пришлось встать. Уткнувшись лицом в мою рубашку, Тома всхлипнула.
— Но, но! — сказал я, осторожно отстранившись. — Радоваться нужно, а не плакать.
— Ты не представляешь, что сделал! — шмыгнула она носом. — Маша в будущем году школу заканчивает, одни пятерки у нее, а я ночами не сплю, все думаю, а как дальше-то быть? Кто ее, такую, в институт примет? А сейчас… а сейчас… — и Тома заревела.
— Так! — сказал я. — Прекращаем разводить сырость. Быстро за стол! Выпьем за здоровье будущей студентки!
Тома послушно вернулась к своему табурету. Я плеснул в свою рюмку самогонки, мы чокнулись и выпили.
— Что-то ты, Мурашка, стал частить, — недовольно сказала жена. — Раньше водкой не увлекался.
— Ну, так случай какой! — возразил я. Вот ведь, зараза! Не в водке дело. Не понравилось, что я с Томой обнимался, тут же по фамилии назвала. Не люблю я, когда так. В паспорте моя фамилия оканчивается на «о» — Мурашко, но Галя, когда злится, говорит «а».
— Отстань от него! — вступилась Тома. — Тебе не ругать его, а гордиться нужно. Муж-то экстрасенс!
— А я знала? — насупилась Галя. — Мне про молнию ничего не сказал. Только здесь услышала.
— Ну, и что? — пожала Тома плечами. — О другом подумай. Миша теперь, как Чумак и Кашпировский. А они деньги возами гребут. Кстати, — она посмотрела на меня. — Сколько я должна?
— Нисколько, — покрутил головой я. — С друзей денег не беру. И с других не буду.
— Малохольный! — фыркнула Галя. — Деньги ему не нужны! А у самого три рубля в кармане. Видишь какой? — повернулась она к соседке.
— Правильно делает, — не согласилась Тома. — Начнет сразу брать, да еще цену заломит, люди не поверят. Подумают: еще один жулик. Много их сейчас развелось, к нам тоже приходили… — она вздохнула. — А вот убедятся, что помогает…
— Сколько бы ты дала? — заинтересовалась жена.
— Все, что у меня есть, — решительно сказала соседка. — Да еще в долги бы влезла. Ты не представляешь, что для меня значит исцеление Маши.
— Вот! — Галя обличительно ткнула в меня пальцем.
— Так! — я хлопнул ладонью по столу. — Разговоры о деньгах прекращаем — не за что их пока платить. Тома! — посмотрел я на соседку. — У тебя есть знакомые, у которых дети болеют ДЦП?
— Конечно, — кивнула она.
— Сообщи, что есть экстрасенс, который может помочь. Бесплатно. («Малохольный!» — тихо пробурчала жена.) Отбери тех, у кого ситуация схожая. С олигофренией не возьмусь. Там мозг поражен, воздействовать на него чревато, — чуть не сказал: «стремно».
— Сделаю! — кивнула соседка.
— Телефон наш ты знаешь. А теперь — все, — я встал.
— Погоди! — Тамара, выскочив из-за стола, подбежала к шкафчику. Покопавшись в нем, вытащила две бутылки водки. — Денег не берешь, так хоть это… Я не пью, но за водку, сам знаешь, многое можно решить. Машу, к примеру, куда-то отвезти. Теперь не понадобится.
Я хотел отказаться, но опоздал. Подскочила Галя и, забрав бутылки, сунула их в пакет. Мы попрощались и ушли. К Маше заглядывать я не стал — по лицу соседки было видно, что она рвется к дочери.
— Хоть что-то! — сказала Галя дома, выставив на стол бутылки из пакета. — Дурак ты, Мурашка! Есть у нее деньги, родители помогают. Сама слышала. Могла и заплатить.
— Заткнись, а! — попросил я.
Жена зло скривилась, но промолчала. Повернувшись, ушла из кухни. Вскоре зашумела вода в ванной. Я глянул на часы — почти десять вечера, а Гале рано вставать. Это мне спешить некуда: зачеты у студентов принял, а маячить на кафедре смысла нет. В работе преподавателя есть свои плюсы. Отпуск два летних месяца, да еще занятия со студентами три раза в неделю. Это у меня, у новенького. Другие преподаватели почти каждый день на работе. За свои «часы» они глотку перегрызут — от этого размер зарплаты зависит. Это мне дали, что самим не гоже, да еще в разгар дня. Сами бьются, чтоб с утра. Отчитал свое — и день свободен…
Подумав, я сорвал пробку-бескозырку с одной из бутылок и набулькал полный стакан. Надо отметить первый день моего пребывания в новом мире и первые успехи. Заодно повод не ложиться в постель к жене — Галя не любит запах перегара. Переночую на диване, так лучше. Я привычно выдохнул и влил водку в горло. Крякнув, зажевал корочкой, вытащенной из хлебницы. С почином тебя, Мурашко! И с возвращением…

Глава 3

Разбудил меня звонок. Громкий и пронзительный, он ударил по голове словно обухом. Кого принесло, мать его перетак! Я вскочил с дивана, выбежал в прихожую и только там понял: телефон! Стационарный. В той жизни я от него отказался: зачем, если есть мобильный? Сейчас сотовой связи нет. Проводной телефон считается за счастье: многие ждут своей очереди годами. Нам повезло, что рядом с домом построили АТС…
— Алло! — рявкнул я, сняв трубку.
— Михаил Иванович? — спросил женский голос. — Я правильно попала?
— Смотря какой Михаил вам нужен, — буркнул я.
— Тот, который экстрасенс, — уточнила собеседница.
— Типа он, — не стал скромничать я.
— Ваш номер мне дала Тамара Синицкая, — обрадованно заговорила женщина. — Говорит: излечили от ДЦП ее дочь.
— Было, — я зевнул.
— Разбудила? — стушевалась женщина. — Извините. На часах десять, подумала, что уже можно. Мне перезвонить?
— Не стоит, — отказался я. — Все равно встал. Что у вас?
— ДЦП у сына.
Кто бы сомневался…
— Сколько лет мальчику?
— Семь.
— Тамара говорила, за какие случаи я берусь?
— Да. У нас будет посложнее, хотя олигофрении нет.
— Хорошо. Как вас зовут?
— Янина Станиславовна. Можно без отчества, я еще не старая.
— Диктуйте адрес…
— Можете взять такси, — сказала она, закончив. — Оплачу.
— Такси еще поймать надо… — вздохнул я. — Вы куда-то спешите?
— Нет, — смутилась она. — Просто…
Подгорает. Услыхала от Тамары и забила копытом.
— Буду после двенадцати, — сказал я и повесил трубку.
М-да, с транспортом нужно решать. Если дела пойдут, заманаюсь на троллейбусе ездить. Купить машину? Денег нет, прав — тоже. В той жизни я сел за руль после сорока лет. Денег не хватало, да и нужды в машине не имелось — в Минске хорошо развит общественный транспорт. Но потом сошлись с Инной, а у нее оказалась дача, унаследованная от родителей. Десять остановок на электричке и еще четыре километра пешком… После первого сезона я поскреб в затылке и записался на курсы водителей. Получив права, купил машину — «жигули», «шестерку». Обошлась в полторы тысячи долларов — больше на тот момент не имелось. Перед продажей машину нафуфлили, чтобы сбыть лоху, вроде меня. «Шестерка» больше ремонтировалась, чем ездила, но все равно стало лучше, чем электричкой добираться. Через год я это угребище продал, и купил «опель». В этот раз деньги были: повезло с одной халтуркой…
С такси здесь засада — машин мало как в парках, так и в частной собственности. Купить автомобиль для советского человека — счастье, второе по значимости событие после квартиры. Над своими авто трясутся. В той жизни я снимал комнату у рабочей семьи. Они долго ждали своей очереди на «москвич». Наконец свершилось, и хозяин под вечер пригнал «четыреста двенадцатый». Ночевать остался в машине: вдруг кто-то нехороший угонит его «ласточку» или, упаси Боже, открутит и утащит колеса? Новые-то не достать. Назавтра хозяин попросил меня помочь поставить гараж — стальной, сборный. С местом он договорился — за забором гаражного кооператива, где стояли такие же бидоны. Мы крутили гайки до ночи — хозяину помогали еще двое знакомых. Справились, обладатель «москвича» был счастлив.
Конкуренции за пассажиров здесь нет, таксисты и «бомбилы» ведут себя нагло. Это не в моем времени: хочешь «убер», хочешь «яндекс» или чисто белорусский: «семь, семь, восемь, восемь, мы вас за бухлом подбросим!» Ладно, подумаем. Я вернулся в зал, собрал и сунул в ящик дивана постель, затем не спеша и с чувством проделал армейский комплекс утренней зарядки — научили на офицерских сборах. Молодое, сильное тело легко приседало, наклонялось, отжималось от пола. Шик, блеск, красота! Только ради этого стоило возвращаться. В той жизни к пятидесяти у меня отросло брюхо, достать в наклоне кончиками пальцев пол стало невозможно. Здесь же — запросто, да еще ладошками.
Я сходил в ванную, принял душ и побрился обнаруженной за зеркальными дверцами шкафчика «Микмой». На кухне позавтракал творогом с ломтем батона, запив их грузинским чаем, в очередной раз мысленно обматерив производителя. Чтоб вы так жили, генецвале! От вашего веника блевать хочется.
На столе лежала записка, оставленная женой: «Мурашка, ты гад! Алкоголик!» Я хмыкнул и бросил бумажку в мусорное ведро. Вот скажите, почему заурядная девочка из деревни считает себя принцессой? Внешние данные никакие, поскольку не следит за собой. Расплылась, как тесто в квашне. Сколько раз просил делать утреннюю зарядку, или бегать по утрам. Лыжи ей с ботинками купил, перекладину к стене прикрутил — позвоночник растягивать, с ее спиной лучше не придумать. И что? Перекладина собирает пыль, лыжи пришлось продать за ненадобностью. Зато гонору как у английской королевы. С той понятно, а ты кто? Образование — торговое ПТУ, учиться дальше не желает. Телевизор, посиделки с соседками, шмотье — вот и все интересы. Во время бракоразводного процесса Галя поразит судью, отвечая на вопрос, есть ли у нее претензии к супругу. Знаете, что ответила? «Он книг много читает». Судья чуть со стула не упала…
Вздохнув, я сходил в зал, нашел в серванте чистую тетрадь и вернулся с ней на кухню. Взял шариковую ручку и сделал запись за номером один: «Мария Синицкая, 16 лет. ДЦП, не ходила, остальное в норме. Лечение прошло успешно». Указал адрес, телефон Томы и поставил вчерашнюю дату — 14 июня. Буду вести учет. Для чего? А зачем в поликлиниках медицинские карточки? Вдруг кому-то понадобится повторить воздействие? Как, кстати, его определить — ну, то, чем лечу? Поле, излучение? Плюнув, я решил не заморачиваться и пошел собираться. Взял портфель, с которым хожу в университет, бросил в него тетрадь, кошелек и ручку. Все, в путь!
Янина обитала в доме на Карла Маркса недалеко от Привокзальной площади. От остановки я пошел пешком. Центр города выглядел мрачновато. Непритязательные вывески магазинов, реклама отсутствует, как класс. В моем времени ее ругали, но без этих билбордов и букв на крышах домов город выглядит заброшенным. Или это во мне человек двадцать первого века брюзжит?
Дверь открыла хозяйка — молодая женщина лет тридцати. Круглое, миловидное лицо, слегка полновата. Одета в розовый халат, явно дорогой.
— Михаил Иванович? — спросила удивленно.
— Что-то не так? — уточнил я.
— Представляла вас более солидным, лет пятидесяти, — сказала она. — Голос по телефону был зрелым. А вы молодой.
— Не совсем, — пожал я плечами. — Будем лечить, или пойду?
— Извините! — смутилась она. — Проходите пожалуйста.
В прихожей я скинул туфли, поставил на пол портфель и, спросив разрешения, проследовал в ванную. Помыл руки и вернулся обратно.
— Может, чаю? — предложила Янина — похоже, ощущала неловкость за неласковый прием. — С бутербродами? Я приготовила.
— Потом, — отмахнулся я. — Ведите к сыну.
Мы вошли в зал. А неплохо люди живут! Роскошная, явно импортная секция с фарфоровыми сервизами за стеклом, телевизор «Сони» на красивой подставке, журнальный столик с мраморной столешницей и диван с высокими подлокотниками. Обтянут велюром, а не рядном, как у меня. Все импортное. На полу почти на всю комнату — ковер. Ступни утонули в мягком ворсе.
Пациент обнаружился на диване. Маленький, худенький мальчик с вывернутыми болезнью ногами и руками сидел в уголке. Лицо перекошено. Над диваном висела икона, судя по изображению, католическая. Я машинально перекрестился, уловив удивленный взгляд хозяйки квартиры. Похоже, не ожидала.
— Не ходит? — спросил я.
Янина покачала головой.
— Ест сам?
— Из ложечки кормлю.
Ну, Томка, ну, аферистка! Подсуропила. Ладно…
— Как тебя зовут, герой? — спросил я, подойдя к мальчику.
— И-и-и-ван, — промычал он с трудом.
Твою мать!
— Значит, так, Ваня, — сказал я, приседая рядом. — Сейчас тебя мы обследуем. Давай, положу на животик — мне так удобнее. Не возражаешь?
Он покрутил головой. Ну, хоть это… Я взял легонькое тельце, и примостил рядом с собой. Положил ладонь мальчику на затылок. Картинка появилась мгновенно: те же красные нити, что и у Маши. Провел руку выше — и там жар. Да еще какой! Блядь! Я убрал руку и повернулся к Янине.
— Случай сложный: поражены позвоночный столб и кора головного мозга.
— Вы сможете?..
Она не договорила.
— Попытаюсь, — пожал я плечами, — но гарантии не даю. Согласны?
— Да! — кивнула она.
— Мальчик будет ощущать холод на затылке и темени — словно положили лед. Вытерпит?
— Не беспокойтесь! — заверила Янина. — Он у нас стойкий оловянный солдатик, — глаза ее повлажнели. — Столько процедур уже прошел! Да, сына?
Мальчик в ответ что-то неразборчиво промычал.
— Тогда приступаем.
— Я могу присутствовать?
— Хорошо, — согласился я. — Только встаньте, чтобы не отвлекать. Мне нельзя терять концентрацию.
Она закивала и отошла от дивана, встав за моей спиной.
— Ну, солдатик, терпи! — сказал я и положил ладонь Ване на затылок.
Жар недовольно пыхнул, когда я обдал его холодом, затем присмирел и стал съеживаться. Интересно! Получается быстрее, чем у Маши. И усилий великих не пришлось применять. Может, дело в возрасте пациента? Запомним. Довольно быстро разобравшись с позвоночным столбом, я перенес ладонь на темя Вани, и вот тут понял, что поспешил с выводами. Жар не желал отступать, полыхая в ответ. Ах, ты, сволочь! Сука! Я усилил поток, напрягаясь изо всех сил. Ну же, ну!.. Я словно давил на резиновый мячик, но тот не поддавался, сопротивлясь. На еще! И вот так! Еще!.. Да сохни же, наконец! «Мячик» вдруг лопнул, разлетаясь угольками. Я выдохнул и стал давить их поодиночке. К тому времени, как кончился последний, у меня не осталось сил. Я убрал ладонь с головы мальчика и сполз на ковер, опершись на сидушку спиной.
— Михаил Иванович! На вас лица нет! — встревожилась Янина. — Совсем серое стало.
— Издержки профессии, — прохрипел я. — Помогите встать.
Она протянула руку. Я ухватил ее и присел на диван. Подождал, пока организм придет в норму. Вот же идиот! Зачем было так выкладываться? Можно было разбить лечение на сеансы. Куда спешил?
— Как вы? — спросила Янина.
— Вроде легче, — успокоил я. — Посмотрим пациента?
Она кивнула. Я поднял мальчика с дивана и усадил рядом.
— Как себя чувствуешь, солдатик?
— Хорошо, — выговорил мальчик. Хм, почти чисто.
— Вытяни вперед руки.
Он расправил свои скрюченные грабельки и поднял до уровня плеч.
— Коснись указательным пальцем носа. Сначала одной рукой, затем второй.
Он послушался. Однако пролет — моторика отсутствует.
— Еще!
В этот раз почти получилось — Ваня ткнул себя пальцами в щеку.
— Повторяй!
Мальчик стал, чередуя руки, тыкать себя пальцами в лицо. Где-то на десятом повторении стало получаться — угодил в нос. Я поднял взгляд на Янину. Та стояла, засунув кулак в рот, глаза — по пятаку. Вот и правильно, молчи.
— Хватит, Ваня! — остановил я мальчика. — Давай попробуем встать.
Я спустил ребенка на ковер. Поставил и отвел руки в стороны, готовясь при падении подхватить. Мальчик неуверенно оперся на тонкие ножки, пошатался и сделал шажок. Покачнулся — второй.
— Хватит! — Я подхватил его подмышки и усадил на диван. — Не позволяйте ему много ходить, — сказал Янине. — Мышц почти нет, связки и суставы не готовы. Так и травму недолго получить. Посоветуйтесь с врачом, он определит нагрузки. Я свое дело сделал.
— Михаил Иванович! — Янина прижала руки к груди. — У меня нет слов…
Эмоции, которые бушевали на ее лице, слов не требовали.
— Вы кудесник! — наконец выпалила она.
Типа того. А что? Самому нравится.
— Вы там говорили про чай? — напомнил я.
— Конечно, конечно! — заспешила она. — Все на кухне. Сами заварите? Хочу побыть с Ваней.
Ради Бога! Я кивнул и отправился на кухню, где обнаружил на столе тарелку с бутербродами, чашки, заварной чайник и сахарницу. А неплохо здесь живут! Бутерброды с красной икрой и сыровяленой колбасой. Страшный дефицит в СССР, если кто не в курсе. И кухонный гарнитур явно не советский. Я взял красочную жестяную банку, стоявшую на шкафчике, снял крышку. Чай! Крупный лист, черный. Ох, и оторвусь!
Чайник на плите успел остыть, я включил газ и подогрел его, сняв с огня перед закипанием. Ополоснул горячей водой заварник, бросил в него пару ложек чая, залил и закрыл крышкой — пусть настаивается. Сам тем временем приступил к бутербродам. Вкусно, блин! Или это я проголодался? Расправившись с третьим бутербродом, напустил в чашку кирпично-красного настоя, добавил воды из чайника. Сахар сыпать не стал — испортит вкус. Отхлебнул — божественно! Люблю хороший чай — черный и зеленый. ТАМ я покупал его в специализированной лавочке торгового комплекса. Стоил дорого, но денег не жалел — не так много радостей у пенсионера.
Я доедал последний бутерброд, когда в кухню вошла Янина.
— Спит! — сказала в ответ на мой вопросительный взгляд. — Устал — слишком много впечатлений. Ходить рвался — еле удержала. Так он пальчиками нос доставал. Уже почти без ошибок… — голос ее дрогнул. — Михаил Иванович, не могу поверить! Кому только Ваню не показывали! Все один голос: безнадежно. А вы просто сели рядом, положили руку на голову…
Она всхлипнула.
— Было нелегко, — уточнил я. — Тяжелый случай.
А то! Если «просто», незачем платить. Нет уж! У меня последняя пятерка в кошельке…
— Понимаю, — закивала Янина. — Вот! — Она извлекла из кармана и выложила на стол стопку банкнот серо-фиолетового цвета. Двадцатипятирублевки… — Здесь пятьсот. Дала б больше, но сейчас нет — потратились на мебель. Не обессудьте.
Сомневаюсь, что нет — деньгами в квартире просто пахло. Ладно, не будем привередничать. Я сгреб купюры и сунул их в карман брюк.
— Могу я попросить? — спросил Янину.
— Что? — насторожилась она.
— Чаю, — я указал на жестянку. — Просто замечательный. Никогда подобного не пил.
Янина подошла к шкафчикам и, открыв дверцу верхнего, достала жестяную банку.
— Вот! — поставила передо мной. — Муж из-за границы привозит.
Понятно, откуда тут деньги…
— Благодарю! — кивнул я, сходил в прихожую и принес портфель. Достал из него тетрадь с ручкой. — Фамилия мальчика? Ваш телефон?
Она послушно продиктовала. Я записал, черкнув после пометку: «0,5 К». В этом времени не поймут, сам же буду знать. Социализм — это прежде всего учет, как учили нас на лекциях. Янина наблюдала за мной с уважением во взоре. Знай наших! Это вам не какой-то там Чумак из телевизора. У него — лохотрон, у нас — солидно…
К вокзалу я шагал в отличном настроении. Город не казался более мрачным. У меня вновь получилось! Плюс денег заработал. Хм! Янина, не желая того, установила тариф на мои услуги. Прежде понятия не имел, сколько просить. Пятьсот рублей — сумма немаленькая для советского человека, но не запредельная. У многих на счетах в сберкассах тысячи лежат, которые сгорят после гайдаровских реформ. Деньги тратить не на что: товаров мало. Квартиры большей частью бесплатные, за автомобилями и мебельными гарнитурами очереди. Уже и за телевизорами появилась — в перестройку разметают все мало-мальски ценное. Народ нижней чакрой чувствует: на страну надвигает песец — большой и лохматый. Не у всех, конечно, денег много, но на лечение найдут. И не надо считать меня рвачом! Это выгодная инвестиция. Заплатив раз, избавляешься от расходов в дальнейшем. Не нужно никуда ребенка возить — сам сходит, матери детей найдут приличную работу. Сейчас они выбирают ту, что дает возможность ухода за больным, а на такой платят мало. Многие вовсе на пенсии сидят. Заплати — и будешь жить обычной жизнью. Это, между прочим, великая ценность. Понимаешь, когда потеряешь…
Выйдя на Ленинградскую, я прошагал мимо комплекса зданий БГУ. В будущем здесь возведут новый корпус, территорию облагородят. Зайти, что ли, в отдел кадров, написать заявление об увольнении? Оставаться в университете я не собираюсь. Нет, глупо. Заявление не возьмут — отправят к декану за визой, а тот, полагаю, в отпуске. Вернется к вступительной кампании. Да и некуда спешить. На кафедру не дергают, через неделю уйду в отпуск — аж до конца августа. Хотя предупредить стоит, не то выйдет подлянка. Где найти преподавателя накануне учебного года? Позвоню — на факультете ко мне относятся хорошо. Пусть ищут замену…
Из троллейбуса я вышел за две остановки до своей. Следовало заняться приготовлением еды, Галя, похоже, на нее забила. Я зашел в овощной магазин, купил картошки, свеклы, лука и томатной пасты. Свалил покупки в авоську, предусмотрительно захваченную с собой. Ассортимент в магазине удручал: ни тебе свежих огурцов, ни помидоров, ни фруктов. Чеснока и того нет. Картошка и свекла вялые, томатная паста в литровой банке — меньше не нашлось. Кто-нибудь еще будет рассказывать про замечательные продукты в СССР?
Уходя из дома, я достал из холодильника говядину и оставил в миске на подоконнике. В первой половине дня сюда светит солнце. Как иначе разморозить? Печек СВЧ здесь нет. Пока ездил, мясо оттаяло. Я помыл кусок, срезал мякоть, косточку с остатками говядины бросил в воду и поставил вариться. Сделаю борщ. Из мякоти — гуляш, перец и лавровый лист имеются. Хорошо бы забомбить мясо по-аргентински, но где взять сладкий перец и другие компоненты?
С готовкой провозился долго — отвык. На пенсии этим не заморачивался, благо в двадцать первом веке просто: в магазинах продается масса полуфабрикатов и готовых блюд. Кашу можно приготовить из хлопьев — дело трех минут. На худой конец есть бомж-пакеты…
Был поздний вечер, когда я завершил поварской дебют в этом мире. Теперь поужинать: бутерброды Янины давно покинули желудок. Под ложечкой подсасывало. Я налил себе тарелку борща, в другую навалил гуляша с картофельным пюре. Поставил мисочку с салатом из капусты. Рецепт последнего прост до безобразия. Капусту нашинковать, помять, чтобы пустила сок, добавить мелко порезанный лучок, соль и подсолнечное масло. Пальчики оближешь! Выставил из холодильника початую бутылки водки, выставил ее на стол, присовокупив рюмку. Последнюю наполнил до краев, с вожделением заметив, как разом запотело стекло. Ну, с Богом! Я опрокинул в рот ледяную жидкость, крякнул и заел ложкой горячего борща. Жить, как говорится, хорошо!
Я заканчивал с борщом, когда от входной двери донесся звук отпираемого замка. Спустя пару мгновений в кухню с сумкой в руках вошла Галя.
— Та-а-ак! — протянула она зловеще, поставила сумку на пол и уперла руки в бока. — Снова пьем? Совсем оборзел! Второй день подряд!
— Здравствуй, дорогая! — улыбнулся я. — Есть хочешь? Имеется борщ, гуляш с картофельным пюре, салат из капусты.
— Подлизаться решил? — прищурилась жена. — Не получится! Не знаю какой у тебя борщ, Мурашка, но все равно не прощу!
— А за деньги?
— Какие? — насторожилась она.
— Вот! — я достал из кармана и выложил на столешницу стопку двадцатипятирублевок. — Гонорар за лечение.
— Тома, что ли заплатила? — недоверчиво спросила Галя, подходя ближе.
— Другая мамочка — я сегодня ее сына исцелил. Телефон наш ей дала Тома.
Галя схватила деньги и мгновенно пересчитала. Пальцы так и мелькали. Профессионал…
— Триста рублей! — сказала потрясенно. — Наша с тобой месячная зарплата! Ой, Миша! Ты у меня такой молодец!
Какая мгновенная смена настроения! Это ты про пятьсот рублей не знаешь… А что? Уважающий себя мужчина должен иметь заначку.
— Подожди, я сейчас!
Галя чмокнула меня в щеку и умчалась, не забыв прихватить деньги. Из ванной донесся шум воды. Спустя минуту она ворвалась в кухню и плюхнулась на табурет.
— Налей мне борщу! — велела, придвигая ближе миску с салатом. — Водки тоже. Будем праздновать!
Праздновать спокойно нам не дали. Звонок в дверь, и Галя побежала открывать. Вернулась с Томой.
— Вот! — гостья водрузила на стол бутылку шампанского. — От нашего стола — вашему. Видела в окно, как Галя прошла, дай, думаю, навещу.
— Садись, подруга! — улыбнулась жена. — Миша борщ сварил, гуляш приготовил, салат даже. Отведай!
— Он еще и готовит?! — удивилась соседка, опускаясь на табурет.
— Прежде замечен не был, — хмыкнула жена. — Хорошо его молнией пиз**нуло! Миша, что стоишь? Принеси бокалы и открой шампанское! Будем праздновать.
Я сдержал готовое сорваться с губ ругательство. Раскомандовалась торговля! Да еще матерится. В гастрономе сквернословят все: от грузчика до директора, вот и эта набралась. Соседки бы постеснялась.
Сходил за бокалами, разлил шампанское, себе плеснул водки. Выпили, закусили.
— Вкусно! — оценила Тома, покончив с борщом и придвигая к себе тарелку с гуляшом. — Повезло тебе, Галя! Муж — целитель, да еще повар.
— Ну, так я того стою! — хмыкнула жена.
Соседка глянула на нее, но промолчала. Я вновь наполнил бокалы. Окончание ужина прошло в тишине — все сосредоточенно ели.
— Спасибо, Миша! — сказала Тома, отодвинув опустевшую тарелку. — Давно так вкусно не ела. У тебя талант! Я, собственно, зачем зашла? Хотела рассказать, что Маша сегодня учудила — сама из дома вышла.
— Зря, — покачал я головой. — Перед подъездом высокое крыльцо. Могла упасть. Там же ступени.
— Вот и я отругала, — вздохнула соседка. — Только толку! Говорит: за перила держалась, их ЖЭС для бабок установил. Хорошо, что обошлось. Зато довольная такая. Рассказала мне, как было. Вышла, значит, а на лавочке у крыльца бабки сидят. Дочку увидели — онемели. А та тихо подошла, села рядом и говорит: «Здравствуйте, соседки! Погода сегодня хороша. Вот погулять вышла». У бабушек глаза по блюдцу, — Тома засмеялась.
— И что дальше? — поторопила Галя.
— Ничего, — ответила Тома. — У них мову отняло, так ничего и не сказали. Дочка посидела пару минут, встала и ушла.
Ну, теперь понесут по кочкам… Бабки у подъездов в этом времени заменяют интернет. Инстаграм, Фейсбук и Твиттер в одном флаконе.
— Еще Яня позвонила, — продолжила соседка. — Благодарила, что рассказала о тебе. До сих пор под впечатлением, как ты Ваню исцелил. Она его к врачу свозила. Говорит: тот в шоке. Долго удивлялся, все не мог поверить. Просил у Яни твой телефон. Она спрашивает: давать?
— Ни за что! — поспешил я.
— Почему? — удивилась соседка.
— Потому что врач первым делом спросит: как исцеляю? Я и сам не знаю. Предложат провести эксперимент. Если исцелю, возьмут в оборот: дескать продолжай, будем изучать.
— Так это ж хорошо! — воскликнула Тома.
— Для кого? Объяснить, что будет дальше? Медицинского образования у меня нет, врачом в клинику не возьмут, даже фельдшером. Максимум, что светит, должность санитара. А теперь представим, что процесс пойдет. Скоро вся страна узнает, что в Минске есть кудесник, который лечит ДЦП. СССР большой, и больных в нем детей много. Люди ломанутся в Минск. Экстрасенс же не автомат, чтобы исцелять пачками. Возникнет вопрос: кого из страждущих пропустить вперед? И кто будет это определять?
Я обвел женщин взглядом. Молчат, не сообразили.
— Отвечу: медицинское начальство. Оно установит очередь и станет ее регулировать. Многие ждать не захотят, и тут им намекнут… Сам профессор или главный врач до такого не опустятся, но ведь есть санитары, нянечки, медсестры. Быстро донесут мысль до родителей, как обойти очередь, и сумму назовут. Скажу больше: деньги, которые заплатила Яня, покажутся копейками в сравнении с теми, какие начнут драть с несчастных. Что в итоге? Дурачок за зарплату санитара будет исцелять детей, а медицинское начальство — набивать карманы.
— А вот х*й им! — воскликнула жена.
Я захохотал.
— Не подумала, — призналась соседка. — Какой ты умный, Миша!
Я такой. Жизненный опыт не пропьешь. Хорошо помню, какой кавардак творился в медицине 90-х. Это потом навели порядок. В стране появились медицинские центры, к нам стали приезжать лечиться иностранцы — даже из Израиля. Современным оборудованием оснастили клиники даже в провинции, а не только в столице. Не отказываясь от советского опыта, обучили врачей передовым методам лечения. В областных центрах делают пересадки сердца и легких, а не только почек. Когда в мир пришел короновирус, Беларусь, чуть ли не единственная страна в мире, не стала вводить карантин. В нем просто не было нужды: хватало коек, врачей и аппаратов ИВЛ. Незадолго до моей смерти австрийцы изумленно написали: Беларусь при таком же населении, не вводя локдаунов и не закрывая границ, потеряла от ковида меньше людей, чем богатая Австрия…
— Кстати о деньгах, — продолжила Тома. — Я тебе так и не заплатила. Хочешь, попрошу у родителей? Они дадут.
— Нет! — отрезал я. — Уже обсудили. Ты мне помогаешь, сводя с родителями больных детей.
— За этим тоже зашла, — сказала соседка. — Есть у Яни знакомая с больным сыном. Мальчик, двенадцать лет, ДЦП, не ходит. Яня рассказала ей про тебя, женщина согласная. Сколько заплатить знает. Поможешь?
— Попытаюсь, — ответил я, — но гарантий не даю. Если не получится, платить не надо. Так и скажи.
— Поняла, — кивнула соседка. — Только…
— Что?
— Яня говорит: она очень богомольная. После того как сын с ДЦП родился, ударилась в веру. По монастырям ездила, все мощи перецеловала, сына к ним прикладывала. Не помогло, но она верит. Спрашивала у Яни, чьей силой ты лечишь? Божеской или бесовской?
— Если для нее это так важно, пусть не звонит, — пожал я плечами. — Монастырей в стране много, и мощей в них хватает.
— Не говори так, Миша! — насупилась соседка. — Яня говорит: женщина хорошая, работящая. На дому платья шьет, клиенты в очереди стоят. Но со здоровьем сына не повезло, как у нас с Машей. Мужья нас бросили, алиментов не дождешься. Мой, как укатил на севера, так ни слуху, ни духу. Повезет — денег пришлет, не захочет — ищи его! У той женщины аналогично. Что тебе до ее веры?
— Ладно, — кивнул я. — Помогу.
Знать бы тогда, с чем столкнусь! Только я не пророк. Вечер завершился томно. Мы допили шампанское и водку из початой бутылки. Я открыл следующую. Понесло Остапа. Так и алкоголиком стать можно. Набрались все. Даже Галя, а она, к слову, не любитель. Мне пить тоже не мешала — вот что триста рублей животворящие делают! Вечер завершился в постели, где я под влиянием алкоголя прочитал супруге главы из Камасутры. В смысле, показал на практике. Ей понравилось, мне — тоже. Молодое тело требовало разрядки, и я ее получил.

Глава 4

Новая клиентка обитала на другом конце города — добирался полтора часа. Вновь подумал, что нужно что-то решать с транспортом. Словно утверждая меня в этой мысли, перед нужным подъездом обнаружилась новая «семерка» синего цвета. По местным понятиям — «мерседес». Я невольно остановился, разглядывая машину. Новая, блестящая. Сверкающая хромом решетка радиатора, такая же накладка на переднем бампере, за лобовиком на зеркале заднего — деревянный православный крест. Странно. Мода на иконки на приборной панели, вроде, пока не наступила.
Дверь мне открыла невысокая, худенькая женщина лет тридцати с печальным лицом. Одета в темное в платье с фартуком, на голове — косынка.
— Здравствуйте! — сказал я. — Михаил Мурашко, экстрасенс.
— Спаси Бог! — ответила она, отступая в сторону. — Проходите.
Я вошел в прихожую и едва не столкнулся со… священником — настоящим, в рясе и с наперстным крестом. Рослый батюшка! Борода и волосы на голове аккуратно пострижены, на вид где-то лет сорока. Он стоял и смотрел на меня с любопытством.
— Благословите, батюшка! — сказал я, складывая ладони перед грудью.
Он привычно вздернул руку вверх, но в последний миг замер.
— Православный? — спросил строго.
— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым… — забормотал я Символ Веры, краем глаза заметив, как светлеет лицо хозяйки квартиры. — Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь!
— Не ожидал, — удивленно произнес поп. — Склони голову, чадо. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… — Он перекрестил меня. — А теперь поговорим.
Поп ухватил меня под локоть и потащил на кухню.
— Садись! — велел, указав на табурет. Сам устроился напротив. Хозяйка осталась стоять в дверях. — А теперь поведай, раб Божий Михаил, чьей силой ты исцеляешь? Не бесовской ли?
— Как это определить?
— Ты не знаешь? — удивился он.
— Не сведущ, батюшка, — я развел руками.
— И давно ты этот… Экстрасенс?
— Третий день. Меня молнией шваркнуло — в деревне было. У родственников гостил, там и случилось.
— И ты уцелел? — изумился поп. — После молнии?
— Бог спас, — перекрестился я.
Поп и хозяйка последовали моему примеру.
— После того и открылась во мне способность, — вдохновенно вещал я. — Наложу руку на больное место человека и вижу, что там не в порядке. Ну, и исцеляю по мере сил.
— Неожиданно, — сказал поп. — Думал: воду заряжаешь или заставляешь головой крутить. Ну, как эти, в телевизоре.
— Бесовство! — осудил я гневно.
— Да еще какое! — согласился поп. — Ты, значит, не такой. Богу молишься?
— Утреннее и вечернее правило — обязательно, среди дня — тоже. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного! — перекрестился я.
— Похвально! — кивнул поп. — В церковь ходишь?
— Редко, — повинился я. — Не привык.
— А вот это плохо, — осудил он. — Как же ты, не исповедовавшись и не причастившись, исцелять идешь?
— Как вас звать, батюшка? — поинтересовался я.
— Отец Григорий.
— Приходилось ли вам, отец Григорий, болеть и обращаться к врачу?
— Бывало, — подтвердил он.
— А ведь доктор перед тем, как лечить вас, наверняка не исповедовался и не причащался. Более того, как подозреваю, врачи наши в большинстве своем атеисты, а другие, помилуй их, Господи! — члены партии. Это не мешало вам обращаться к ним за помощью?
— Дерзок, чадо! — нахмурился поп. — Не забывай, что врачи бесплатно лечат. А вот ты деньги берешь.
Он осуждающе ткнул в меня пальцем.
— Как и вы, батюшка, за требы, — не замедлил я. Учиненный мне допрос начал утомлять. Нет, можно послать попа на хрен, тем более, что нарывается. Но тогда уйдешь не солоно хлебавши. Я ребенка лечить приехал, ну, и денежек заработать. Три рубля в кошельке…
— Я столько не беру, — обиделся поп.
Ну, так и результат разный. Зайдем с другой стороны…
— Это ваша синяя «семерка» у подъезда? — спросил я.
— Да, — подтвердил он.
— У меня нет машины, а она нужна. На своем транспорте смог бы посетить большое число больных детей. Это грех — думать о таком? Грех — исцелять детей, снимая с плеч родителей тяжкий груз? Вы сейчас скажете, что болезнь — это испытание, которое послал им Господь. Пусть так. Но если Он, — я указал пальцем в потолок, — позволяет безбожнику и атеисту, это я о врачах, излечить верующего от недуга, значит, такова его воля. Ибо ничего в мире не делается помимо нее.
— Иногда Господь попускает деяниям бесовским, — возразил поп.
— «По делам их узнаете их», — процитировал я Евангелие. — А теперь, батюшка, хотел бы заняться тем, зачем пришел. Или мне уйти?
— Нет, что вы! — подскочила хозяйка. — Идемте, Михаил!
— Я могу присутствовать? — поинтересовался поп, поднимаясь с табурета.
— Если будете стоять тихо и не отвлекать, — кивнул я.
Мальчика звали Николай, болезнь его оказалась в стадии где-то посередке между тем, что наблюдал у Маши и Вани. Кора головного мозга затронута, но не так обширно, как у сына Янины. Подумав, я решил начать именно с нее. Попотел, конечно, но не до потери сознания. Завершив, решил сделать перерыв. Хозяйка, ее звали Настей, напоила нас чаем, к моему удивлению, приличным.
— Клиентки приносят, — пояснила, когда я поинтересовался. — У некоторых мужья за границу ездят, как у Яни, например. Он фуры на Запад гоняет.
Теперь ясно, откуда у Янины мебель и телевизор «Сони». Был у меня в той жизни знакомый, работавший в минском отделении «Совтрансавто». За рулем грузовика исколесил всю Европу. Нередко возвращался в СССР порожняком — с логистикой тогда было худо. Водители экономили выданную в качестве суточных валюту, ночевали в кабинах, чтобы не платить за гостиницу, возили и продавали на Западе водку, икру и другие советские товары. Обратно везли дефицитные в Союзе ништяки. Знакомый даже иномарку себе приволок: загнал в фуру по сходням, закрепил и привез. На таможне почесали в затылках, но пропустили — все легально.
Попив чаю, я вернулся к пациенту, где и довершил исцеление. Дальше было привычно: первые самостоятельные шаги мальчика, слезы матери…
— Впечатляет, — сказал батюшка, когда мы, оставив Настю с сыном, вернулись на кухню. — В первый раз такое вижу. У вас действительно дар, Михаил. Знать бы только от кого? — Он вздохнул. — Буду рад видеть вас среди своих прихожан. Приходите. Исповедую, причащу, побеседуем.
— Благодарю, батюшка! — кивнул я, не выказав, впрочем, особого рвения. Врать на исповеди нельзя. Как сказать, что сознание старика переместилось в мое же тело тридцатью годами моложе? Это раз. И два. Мне нельзя ложится ни под медиков, ни под попов. И те, и другие блюдут свой интерес. Запрягут дурачка в оглобли и станут погонять. Будешь пахать за миску супа. Разве что в первом случае деньги пойдут в карман медиков, во втором — на благие дела. Только дел тех море, а экстрасенс один. Да еще наставлять примутся, чтоб не жадничал — стяжательство в православии не приветствуется. Ну, типа. Попы с «айфонами» и на джипах не в счет. Это другое…
— Пойду, прихожане ждут, — разочарованно произнес отец Григорий и удалился. Подвезти меня, ясен пень, не предложил. Ну, и ладно. В прежней жизни в 90-е я стал ходить в церковь. Исповедался, причащался, ревностно читал Евангелие и жития святых. Все как советовал настоятель храма. Церковь располагалась в помещении бывшей почты — ради этого закрыли отделение. Новый храм, на который прихожане собирали деньги (была там и моя лепта), все никак не мог выйти из стадии котлована. Настоятель объяснял это нехваткой средств. Сам, однако, ездил на джипе, а его матушка щеголяла в норковой шубе, причем, их у нее было две. Это в 90-е! Я старался не прислушиваться к сплетням: мало что болтают злые языки? А потом узнал, что батюшка отказался от сана и подался в бизнес. Сам ли так решил, или в епархии «посоветовали», не в курсе. В храм пришел другой настоятель, этот ездил на ржавой иномарке. Зато через пару лет новая церковь приняла под свои своды паству… Это я к чему? В любом деле есть подвижники и рвачи, только в церкви «ху из ху» заметнее.
Воспоминания прервала хозяйка. Влетев в кухню, она рухнула на колени, схватила мою руку и принялась ее целовать.
— Что вы, Анастасия! — возмутился я. — Прекратите! Слышите!
— Михаил Иванович, дорогой! — запричитала она, всхлипнув. — Вы не представляете, что сделали! Я как в склепе жила. А тут словно солнышко заглянуло.
— Вот и радуйтесь, — буркнул я, усадив ее на табурет.
— Простите меня, дуру! — Она глянула на меня влажными глазами. — Я ведь сомневалась в вас, батюшку позвала. Вдруг бесноватый какой явится? А вы верным оказались, да еще чудо сотворили именем Божьим.
— Батюшка в этом не уверен, — вздохнул я.
— Как иначе? — удивилась она. — Он же рядом стоял, и крестился, когда вы Колю исцеляли. Никакой бес подобного не выдержит.
Пусть будет так.
— Подождите здесь!
Я сходил в прихожую, принес тетрадку, записал в нее данные мальчика. Продиктовав их, Настя извлекла из кармана фартука стопку денег и положила передо мной.
— Не разорил? — спросил я.
— Что вы! — затрясла она головой. — Не бедствую. За такое и тысячи не жалко. Может, добавить?
— Нет, — отказался я. — Достаточно.
— Спаси вас Бог! — поклонилась Настя.
Я вложил деньги в тетрадь, закрыл ее и отправился в прихожую. Спустя пять минут трамвай вез меня обратно. Сидя у окна, я размышлял — процесс, кажется, пошел, как говорит меченый генсек, пора выстраивать бизнес-план. Первым делом открыть счет в сберкассе и складывать на него деньги. Отдавать Гале нельзя — растранжирит вмиг. Бережливостью жена не отличается: тряпье, украшения, косметика… Мне машина нужна, без нее, как без рук. Хорошо бы снять квартиру и принимать больных там. Мотаться по вызовам допустимо поначалу, затем дело нужно ставить основательно. Кстати, о сберкассе. Если кто не знает, счета в ней с особым статусом. Например, в случае развода обязательному разделу не подлежат. Дальше объяснять?
Идем дальше. Нужно запретить Томе давать пациентам мой номер телефона — жизни не дадут. Это пока обо мне не знают. Вывод: нужен диспетчер-секретарь. Он станет принимать звонки, беседовать с родителями детей, отсекая безнадежных пациентов, и выстраивать график приема. Где найти? Вопрос! Интернета нет, объявления не разместить, резюме не пришлют. Тома в диспетчеры не годится — днем работает. Жена? Упаси, Боже! Хм! А что, если?..
Зайдя в свой подъезд, я позвонил в дверь Синицких. Открыла Маша.
— Дядя Миша! — заулыбалась, завидев меня. — Здравствуйте!
— Здравствуй, невестушка! — улыбнулся я в ответ. — Как чувствуешь себя?
— Замечательно! — сообщила она радостно. — Ходить пока не слишком получается, но я учусь.
— Не усердствуй! — предупредил я. — Нельзя сразу много.
— Понимаю, — кивнула Маша. — Я осторожно. Но все равно столько радости! Как заново родилась. Если вы к маме, то она на работе.
— Нет, не к маме, а к тебе, — сказал я. — Есть дело. Давай где-нибудь присядем.
Она отвела меня на кухню.
— Не желаешь поработать? — спросил я, устроившись на табурете. — У тебя каникулы, заняться нечем. А тут интересное занятие, да еще заработок. Матери поможешь.
— Кто ж меня возьмет? — вздохнула Маша.
— Я.
Она глянула удивленно. Рассказал ей о будущих обязанностях.
— Почему я? — поинтересовалась Маша.
— Ты болела ДЦП, потому легко сможешь отсеять тех, кому помочь не в состоянии. При необходимости расскажешь родителям, как проходит исцеление. В твоих устах это покажется убедительным. Платить буду сто рублей в месяц. Вот аванс.
Я достал из кармана и выложил на стол две банкноты по двадцать пять рублей.
— Много, дядя Миша! — замахала она руками. — Мама сто двадцать зарабатывает, так она бухгалтер с высшим образованием.
— Эта работа хлопотная, — возразил я. — Даже не представляешь насколько. В первое время звонков будет мало, но потом замучаешься бегать к телефону. Поесть не дадут. Да еще ночью могут позвонить, хотя в это время телефон лучше отключить. Выдержишь?
— Да! — кивнула Маша.
— Значит, решено, — я встал. — И еще. Попроси маму, чтобы не рассказывала о нашем разговоре Гале.
— Будете разводиться с ней? — выпалила Маша и покраснела.
Я в ответ укоризненно покачал головой.
— Мама говорила, что тетя Галя не ценит своего счастья, — тихо сказала Маша, опустив взор. — Муж ей золотой достался, а она в грош его не ставит. Я согласна с мамой, — она с вызовом глянула на меня.
— Вернемся к этому разговору позже, — вздохнул я и погладил ее по голове. — Все не так просто, девочка. Повзрослеешь — поймешь.
— Мне уже шестнадцать лет! — обиделась Маша. — Могу даже замуж выйти.
— Подрасти сначала, невеста! — хмыкнул я. — Закончили. Привет маме.
Галю я застал дома — вертелась перед зеркалом в прихожей. На ней красовалась черная мохеровая кофта-кардиган с длинными рукавами. Из-под края на боку свисала этикетка.
— Глянь! — затараторила жена, едва я переступил порог. — В ЦУМе три часа в очереди отстояла. Зато купила. Как тебе?
— Шик, блеск, красота! — оценил я. — Есть хочу.
— Извини, не приготовила, — развела она руками. — Не успела — в магазин поехала. Дефицит выбрасывают с утра.
Мысленно выругавшись, я прошел в кухню. Сука, будто в общежитии живу! В холодильнике нашлась вареная колбаса, в морозильнике — пельмени. Больше ничего — борщ с гуляшом доели вчера. Значит — пельмени. Я налил в кастрюлю воды и поставил на плиту.
Галя заглянула в кухню, когда вода закипела.
— На меня тоже вари! — потребовала, увидев на столе пачку пельменей. — Проголодалась.
Я молча высыпал содержимое пачки в кипяток, помешал ложкой. Теперь подождать пока всплывут.
— Где был? — поинтересовалась жена, присаживаясь на табурет.
— У пациента.
— Заплатили?
— Да.
— Сколько?
— Все мои.
— Ты с чего так, Мурашка? — насупилась она.
— С того! — я швырнул ложку на стол. — Прихожу домой с работы, а пожрать нечего, хотя у жены выходной. Она, видишь ли, побежала дефицит ловить. То, что муж придет голодный, не подумала.
— Я ведь извинилась!
— Извинения в тарелку не нальешь. А теперь скажи: нахрен мне такая жена?!
— Ты! Ты…
Глаза Гали налились слезами. Она вскочила и выбежала из кухни. Ну, и вали! Я спокойно доварил пельмени, слил бульон в раковину, положил в тарелку ломоть сливочного масла и навалил сверху исходящих паром мясных изделий. Поставив на горячую конфорку чайник, сел к столу. Ел, не чувствуя вкуса. Да какой он у фабричных пельменей? Это не еда — корм. «Фуд», как говорят американцы.
Галя появилась, когда я допивал чай. С независимым видом пересыпала в тарелку оставшиеся пельмени и, взяв вилку, присела к столу. Я допил чай и закурил. В прежней жизни мне этого не позволяли — выгоняли в лоджию. Но сейчас было плевать. Пусть только вякнет! Галя, видно, сообразила — дернула плечом, но промолчала. Я курил, пуская дым к потолку, и смотрел, как она ест.
Сигарета догорела. Я затушил бычок в пепельнице и встал.
— Миша…
— Что?
— Я больше не буду.
У меня глаза полезли на лоб. В прошлой жизни в подобной ситуации со мной бы перестали разговаривать, на неделю отлучив от тела.
— Сглупила, — торопливо сказала жена. — Ты вчера денег дал, я подумала: скорей что-нибудь купить. Цены растут, везде очереди.
И, естественно, купила себе кофту. То, что у мужа единственный костюм, да и тот ношенный, на ум не пришло. Ну, а что сделаешь? Галю мне не перевоспитать.
— Сколько стоит кофточка? — спросил я.
— Сто двадцать рублей.
Месячная зарплата Тамары. Потому жена и ухватила — для советского человека дороговато. Не у каждого в кошельке окажется нужная сумма. Да и тратить их на кофту… 120 рублей стоят импортные женские сапоги, причем, отличного качества.
— Денег дашь? — спросила жена.
Ожидаемо.
— У тебя осталось сто восемьдесят рублей.
— Пятьдесят, — вздохнула она. — Я еще кой-чего прикупила. Ну, там белье, косметику…
— Завтра. Мне нужно приодеться. Джинсы старые, — я оттянул пальцами штанины на бедрах. — Туфли стоптаны — не сегодня-завтра развалятся. А у меня клиенты. Увидят оборванца и решат: с чего ему платить? Да еще столько много? Ста рублей хватит. По одежке встречают.
— Хорошей в магазине не купить, — возразила жена.
— Поищем места, — хмыкнул я и прошел в прихожую. Там достал из портфеля тетрадь и набрал номер Янины. Почему ее? Если муж ездит за границу, то выход на фарцовщиков у нее есть. Не сама же дефицитом торгует.
Трубку сняли почти сразу.
— Алло?
— Здравствуйте, Янина, — сказал я. — Это Михаил. Решил поинтересоваться, как там Ваня?
— Замечательно! — затараторила она. — Потихоньку учимся ходить. Ест сам. Не всегда, правда, попадает в рот, салфетку подвязываю, но по сравнению с тем, что было, — небо и земля. Говорить начал. Пока неуверенно, да и слова тянет, но лопочет с утра до вечера. Я вам так благодарна!
— Рад слышать. У меня к вам просьба. Не давайте никому мой телефон. По вопросу исцеления пусть звонят Тамаре.
— Хорошо.
— И еще. Есть знакомые, у которых можно приодеться? Ну, там джинсы, батник, шузы?
— Это лично вам? — уточнила она.
— Да.
— Поищем. Я перезвоню.
В наушнике запипикало. Я положил трубку на аппарат и стал ждать. В прихожую выглянула жена.
— Ну, что?
— Обещали подогнать товар, — сказал я. — Импортный. Связываются с продавцом. Получится — съезжу.
— Мне с тобой можно?
— В другой раз.
Она поджала губы.
— Надо посмотреть, что там есть, да и денег мало, — объяснил я. — Насчет женского спрошу.
— Ладно, — вздохнула Галя и ушла на кухню. В этот миг зазвонил телефон.
— Записывайте адрес, — сказала Янина.
Я прижал трубку плечом к уху, взял ручку и стал черкать на листе тетради — не своей, а специально для того предназначенной. Постоянно лежит на столике, как и ручка.
— Хозяйку зовут Клара. Скажете, что от меня. Ранее четырех не приходите — дома не будет, — закончила Янина.
— Спасибо, — поблагодарил я и положил трубку. Глянул на циферблат часов — без четверти три. Пора выезжать.
Клара обитала в «сталинке» на Ленинском проспекте неподалеку от Янины. Я нажал кнопку звонка, за обитой дерматином дверью раздалась приглушенная мелодия. Через несколько секунд щелкнул замок, между дверью и косяком появилась щель, перекрытая цепочкой.
— Кто? — настороженно спросил женский голос изнутри.
— Здравствуйте, Клара! — поспешил я. — Это Михаил. Вам Янина должна была звонить.
Дверь закрылась, загремела цепочка, и меня впустили за порог. Путь дальше преграждала хозяйка, женщина лет сорока с грубым крестьянским лицом. Одета в джинсовое платье, фигура плотная, кряжистая. Взгляд настороженный. Ее можно понять. Уголовную статью за спекуляцию в СССР пока не отменили.
— Чем могу быть полезна, Михаил?
— Приодеться нужно, — поспешил я. — Джинсовый костюм, батник, шузы.
— Снимайте ботинки и проходите, — она указала на дверь в комнату. — Я сейчас.
В зале, а это был он, я присел на диван и огляделся. Мебель не такая богатая, как у Янины, но тоже импортная. Телевизор — заграничный, но не «Сони», а «Шарп». Сверху — видеомагнитофон: не советская «Электроника ВМ-12», а «Панасоник». Между прочим, целое состояние стоит. «Видики» в этом времени меняли на автомобиль. Неплохо живут советские спекулянты.
Клара появилась в зале с ворохом пакетов и коробок в руках. Аккуратно сложила их на диван.
— Костюм, «Вранглер», — бросила один из пакетов мне на колени. — «Ливайса» нет. Примеряйте!
Я расстегнул пуговицу, вжикнул молнией и потащил с себя джинсы. Клара не стала уходить или отворачиваться. Ну, да! Вдруг гость схватит барахло и убежит. Я вытащил из пакета джинсы, расправил и натянул на задницу. Пробежался пальцем по «болтам». Хм, мой размерчик.
— Хорошо сели, — подтвердила Клара. — Даже подшивать не нужно.
Я надел куртку, застегнул болты и подошел к висевшему на стене зеркалу. Наверняка для таких целей и прицеплено. Повернулся вправо, влево. Красота! Как на меня шито.
— У вас спортивная фигура, — заметила Клара. — Легко подобрать размер. А то бывает джинсы сядут, а куртка не налезет. Или, наоборот. Пятьсот рублей.
— Сколько?! — ахнул я.
— Поищите подешевле, — усмехнулась Клара. — Я и так двадцатку скинула, потому что от Янины. Брать будете?
— Да! — сказал я. Снимать костюм не хотелось. В прошлой жизни я мечтал о таком, но купить не смог: денег не было.
— Батник мерять будете?
— Лучше шузы, — сказал я.
При таких ценах я отсюда без штанов выйду. Сколько у меня? 200 рублей, оставшиеся от Янины, плюс 500 от Анастасии. Итого семьсот. 50 рублей отдал Маше, осталось 650.
— Вам модные или на сезон? — поинтересовалась Клара.
— На сезон. Что-нибудь типа сандалет, — попросил я. — Главное, чтоб удобно. Сорок четвертый размер.
Клара вытащила из коробки темно-коричневые сандалеты, протянула мне:
— Немецкие, с ортопедической подошвой.
Я взял сандалет и рассмотрел. Хорошо выделанная, но не тонкая кожа. Кожаная стелька, подошва из полиуретана, прошита по краю. Высокий ортопедический задник. Это даже не сандалеты — летние туфли с вырезами сбоку и плетением спереди. Выглядят как утюги, но немцы именно так делали. «Квадратишь, практишь — гуд».
— Примерьте! — в руке Клары появилась ложечка.
Я присел на диван и обулся, после чего прошелся по комнате. М-да. «Спит нога», как говорил один знакомый об удобной обуви. Снимать не хочется.
— Сколько?
— Двести рублей.
Твою мать! Я вернулся к дивану и стал стаскивать с ноги туфлю.
— Что-то не так?
— Денег не хватает, — вздохнул я. — Давно не покупал себе вещей, не рассчитал с ценами.
— Погодите, Михаил! — остановила меня Клара. — Янина говорила: вы экстрасенс. Сына ее вылечили.
— Есть такое, — кивнул я.
— Гипертонию можете?
Я внимательно посмотрел на нее. Так, кожа на лице красноватая, взгляд слегка мутный.
— Какая степень?
— Третья, — вздохнула она. — До двухсот прыгает. Таблетки помогают плохо. Вот и сейчас голова тяжелая. Если исцелите, уступлю шузы, скажем, за сто пятьдесят.
Как-то дешево ты меня ценишь… Ладно.
— Присядьте! — я указал на диван.
Она подчинилась. Я положил ей ладонь на лоб, ощутив под ней пыхнувший жар. Ну, это не ДЦП. Где-то пару минут я лил в лоб холод из ладони, жар постепенно съежился и исчез.
— Полегчало, — изумленно сказала Клара. Она встала и прошлась по комнате. — Вы кудесник, Михаил! Забирайте все за шестьсот пятьдесят.
Это ты легко хочешь отделаться…
— Приступ я снял, но болезнь обязательно вернется. Если хотите исцеления, следует продолжить.
Она схватила на лету.
— Сколько?
— Янина заплатила мне пятьсот.
— Гипертония не ДЦП, — возразила Клара.
— Это так кажется, — развел я руками. — Сначала высокое давление, затем — инсульт или инфаркт. Впрочем, как хотите. Это ваше здоровье.
— Гарантия?
— А врачи ее дают?
— Они лечат бесплатно.
— Хорошо, — кивнул я. — Год. Если приступ повторится, повторю лечение бесплатно.
— Согласна.
— Присядьте! — я указал на диван рядом с собой.
Она подчинилась. Я положил ей ладонь на голову. Так, жара нет, здесь разобрались. Нужно смотреть дальше.
— Снимите платье.
Клара даже глазом не моргнула. Через мгновение предстала передо мной в лифчике и трусиках. Красивое белье, себя не обижает. Я вновь указал на место рядом с собой. Она села. Я положил ладонь чуть ниже двух чашек бюстгалтера. При гипертензии первым делом нужно смотреть сердце, а оно находится не там, где большинство считает. Между легких, над мечевым отростком. Секунда — и над телом женщины появилась картинка: трепыхающееся сердце и ведущие к нему артерии и вены. Так… Этот сосуд явно не в порядке. Да и левое предсердие…
— Сейчас будет холодно, потерпите.
Привести в норму сосуд и сердце стоило усилий, но оказалось легче, чем с ДЦП. Интересно, почему?
— Готово.
Клара встала и прошлась по комнате.
— Хм! — сказала удивленно. — Вы волшебник, Михаил! Словно десять лет сбросила. Мужика, что ли, завести?
Она подмигнула. Нет, уж! Мне столько не выпить. Я выразительно потер большим пальцем правой руки об указательный и средний. Она вздохнула, подошла к дивану и накинула платье.
— Вам вещами или деньги?
— Вещи. Для начала платье, как у вас. Рост 165, размер пятидесятый.
Надо что-то Гале привезти, иначе заклюет.
— Что еще?
— Мне — джинсовую рубашку с коротким рукавом и пару футболок.
— Одну, — возразила Клара. — Платье двести пятьдесят, батник и футболка — двести.
— Хорошо, — кивнул я. Наверняка объегорила, но торговаться не хотелось. Без того дешево досталось — не вагоны разгружал.
Из квартиры Клары я вышел в новом прикиде: джинсовый костюм, футболка, сандалеты. Во дворе выбросил в мусорный контейнер старую одежду и туфли. Вот бомжи обрадуются! Что? В СССР не было бомжей? Не смешите мои шузы! Термин появился в милицейских протоколах — «без определенного места жительства». Сокращенно — БОМЖ.
— Ни фига себе! — сказала Галя, когда я предстал перед ней по возвращению. — Это ж сколько ты отдал?
— Ерунда! — махнул я рукой. — Исцелил фарцовщицу от гипертонии, она и расщедрилась. Держи! — протянул ей красочный пластиковый пакет, который отжалела Клара. — Платье для тебя. Рубашка — мне.
Жена цапнула пакет и выхватила из него платье.
— Клеш! — взвизгнула, расправив джинсу. — Миша! Я тебя люблю!
Она убежала в зал. Обратно явилась уже в новом платье и закрутилась перед зеркалом в прихожей. М-да, следовало брать на размер больше. Джинсовая ткань плотно обтянуло рыхлое тело жены, обозначив складки по бокам.
— Не жмет? — поинтересовался я. — Может, продадим?
— Что ты? — испугалась она. — В самый раз. Если что, намочу, и похожу, пока не высохнет. Завтра на работу в нем пойду, а то в кофте жарко. Девки обоссутся! Ты у меня просто золотой, Миша! Чтобы мне кто-то столько даром дал!
Не совсем даром, конечно, но резон есть. Только у меня снова три рубля в кошельке, а просить деньги у жены не хочется. Может рано стал шиковать? Словно отвечая на этот вопрос, зазвонил телефон. Я снял трубку — Маша.
— Два клиента на завтра, — сообщила деловито, — мальчик и девочка. Шесть и девять лет, без олигофрении. Пишите адреса и телефоны.
Я взял ручку и занес в тетрадь продиктованные ею данные.
— Про деньги говорила?
— Да, — ответила она. — Согласны. Объяснила: платят за результат. Попросила позаботиться о транспорте: к девяти за вами приедут.
— Умница! — похвалил я.
Она довольно засмеялась.
— Мама просила передать вам спасибо. Сами знаете, за что.
Я положил трубку на аппарат.
— Что? — спросила жена.
— Будут тебе деньги, — сказал я. — Покормишь?
— Да, — кивнула она. — Приготовила. Котлеты с картофельным пюре.
А жизнь, кажется, налаживается…

Глава 5

— Вы кого привезли, а?
Мой палец указывает на скрюченное существо в инвалидной коляске. Человеком назвать его нельзя, и дело не в искореженных конечностях. Такое мы худо-бедно лечим. На круглом, перекошенном лице ребенка отсутствуют признаки разума. Бессмысленный взгляд, вытекающая изо рта струйка слюны.
— Я вас спрашиваю?
Молчат. Мужчина и женщина лет тридцати, одеты не богато. У женщины на голове платочек, несмотря на жару — наверняка верующая. У родителей детей-инвалидов это через одного. «Як плоха, так до пана Бога!» — говорят католики. Мать вот-вот заплачет.
— Диагноз? — спрашиваю у мужчины. — Быстро! Только не врать!
— Идиотия, — бормочет он.
— Вам говорили, что не исцеляю олигофренов?
— Говорила! — включается Маша. — Я всем говорю.
— Ну, и? — смотрю на мужчину.
— Может, глянете? — вздыхает он. — Мы заплатим.
— Что я вам Чумак? Или Кашпировский? Это они исцеляют от всего и всех — только плати. У меня узкая специализация: ДЦП без признаков олигофрении. Зато с гарантией. Остальное — нет. Увозите! Живо!
Клиенты выкатывают коляску с идиотом из офиса. Женщина всхлипывает. Насрать! Идиоты, как и их ребенок.
Срываю с головы докторскую шапочку и бросаю на стол.
— Маша, у нас форточка. Есть замена?
— Сейчас! — она утыкается в монитор компьютера и начинает стучать по клавиатуре. — Вот. Украинцы, неделю как в гостинице живут. Приехали сами, предварительно не звонили, им еще неделю ждать. Девочке одиннадцать лет, не ходит. Остальное в норме.
— Телефон у них есть? Звони!
Секретарь придвигает аппарат и начинает накручивать диск. Достаю из кармана пачку «Мальборо», зажигалку и прикуриваю. Маша даже ухом не ведет. В нашем офисе не дымят — сам такое установил, но сейчас босс зол, поэтому лучше промолчать. Умница…
— Будут через полчаса, — сообщает Маша, положив трубку. — Они на машине. Обрадовались.
— Замечательно! — я выкидываю окурок в открытое окно. — Завари чай, пожалуйста…
Полтора месяца пролетели в хлопотах. Сарафанное радио работало: слух о том, что в Минске появился экстрасенс, который лечит ДЦП, разлетелся по республике и проник за ее пределы. Появились пациенты из России и Украины, но пока преобладают белорусы. Телефон офиса разрывается. Маша принимает звонки, расспрашивает клиентов и записывает их в очередь. Та возникла и растет. Практика показала: более трех детей в день исцелить не получается — силы не хватает. После сложных случаев вовсе ощущаю себя выжатым лимоном, требуется несколько часов, чтобы прийти в норму. Да еще придурки с олигофренами… Не всегда удается их отсечь. Скрывают умственную отсталость у детей, надеясь, что проскочит, хотя Минздрав в лице Маши строго-настрого предупреждает. Надеются на халяву. Дескать, экстрасенс исцелит, куда он денется? Ага! Я вам не Господь Бог. Как-то обследовал олигофрена: не голова, а очаг с горящими углями. Чтобы погасить такой жар, нужен айсберг, не меньше того, что Титаник потопил. Потому хитропопых заворачиваю, иногда матом. «Как же так? — скажете вы. — У людей беда. К ним нужно относиться мягше, а на вещи смотреть ширше». Я что ли, виноват в их беде? Сказано: за такие случаи не берусь, чего претесь? Да еще отодвигая в сторону детей, которым можно помочь.
Нежданно-негаданно у нас появился офис, где я принимаю пациентов. Вышло случайно. В июне на дверях моего подъезда появилось объявление: ЖСК собирал членов кооператива. На собрании огласили неприятную новость: вводятся членские взносы, которые раньше не платили. Дело в том, что в одном из трех домов нашего ЖСК есть служебное помещение, изначально заложенное в проект по просьбе ЖЭСа. Там размещалась одна из контор коммунальников. Первый этаж, две комнаты: большая и маленькая, туалет. Ванной нет, но зато отдельный вход с крыльцом. Сказка, а не офис. ЖЭС оттуда съехал: для него построили отдельное здание, где коммунальники собрали все службы. ЖСК остался без арендной платы, из которой финансировал расходы, и руководство кооператива не придумало ничего лучшего, как ввести членские взносы. Желавших занять пустое помещение не нашлось.
Дичь, конечно. Через пару лет такие офисы в обжитых районах будут расхватывать как горячие пирожки. Магазинчик, парикмахерская, массажный салон… Только на дворе 1990 год, легального частного бизнеса не существует. Предложение председателя вызвало недовольство — никто не любит платить. Понеслись крики: «А какие у вас зарплаты? Что вы там вообще делаете?» и прочее. Председатель пытался оправдаться, и тем самым вызвал еще большее возмущение. Воцарился балаган. Прекратил его я. Взобрался на сцену (собрание шло в актовом зале школы) и шепнул председателю пару слов. Тот заулыбался и дал знак собранию притихнуть.
— Товарищи! — объявил радостно. — Член нашего ЖСК Михаил Иванович Мурашко предлагает отдать пустующие площади ему в аренду. Платить обещает аккуратно. Если согласны, взносы не понадобятся. Кто за это предложение — голосуем!
Вверх взметнулся лес рук. Так я получил офис в трехстах метрах от дома. Пришлось, правда, побегать. Для начала выяснилось, что официально сдать нежилое помещение частному лицу нельзя — это не квартира. СССР, тудыть его в качель! В результате на свет появился кооператив «Биоэнергетика», чьей специализацией стало оказание помощи гражданам, подвергшимся негативному воздействию со стороны энергетических вампиров, ведьм, колдунов, шаманов и прочей нечисти. Почему не лечение ДЦП? Оказывать медицинские услуги не имеем права в силу отсутствия нужного образования. А вот колдунов гонять — пожалуйста, диплом не нужен. Я, признаться, хохотал, сочиняя эту дичь. Прикололся. Думал: выгонят. К моему изумлению, в исполкоме даже не поморщились — схавали на раз. «Био» получил путевку в жизнь. Чиновники рьяно выполняли установку партии по развитию кооперативного движения. Еще одна галочка в отчет — это же замечательно! А кого там кооператоры гоняют — без разницы. Мы открыли счет в банке, получили печать и чековую книжку. Кто мы? Я, Тамара и Маша, жену решил не привлекать. Галя, впрочем, не рвалась — работать нужно! Тома стала бухгалтером, Маша — секретарем-референтом (мы ей даже трудовую книжку завели — большое дело, если кто понимает), председателем избрали меня. Единогласно, между прочим. (Смех в зале.) Теперь часть клиентов оплачивает лечение через банк. Из этих денег погашаем счета за аренду и коммуналку, выдаем зарплаты работникам. Томе — 150 рублей, Маше — 100, мне — 300. Ну, так я босс… Все официально, с уплатой подоходного налога. Налог на доходы кооператива? Тоже платим — целых три процента с оборота, такую ставку установило государство. Еще не смешно? Как вам право в любой момент снять со счета в банке наличные без всяких ограничений? Идиоты! Хочешь угробить государство, создай такие условия бизнесу.
Тома и Маша рады. Ушли времена, когда они считали каждую копейку. 250 рублей в семью (чуть меньше, налоги все же) дополнительно к зарплате и пенсии делают их состоятельными. Кроме денег перепадают подарки. В июле Маше исполнилось семнадцать. Я вручил ей джинсовое платье-сарафан и импортные босоножки, приобретенные у Клары. Сказать, что девочка пришла в восторг… В той жизни моя вторая жена Инна как-то рассказала: студенткой она мечтала о джинсовом платье-клеш, в каком ходила ее преподаватель. Полжизни бы не пожалела. Маша даже всплакнула. По утрам, косолапя и опираясь на трость, она идет на работу. Двигательные функции ног у нее восстановились, но мышцы и суставы пока слабо держат тело. Несмотря на это, Маша вышагивает как принцесса. Подумаешь, трость! Зато такого прикида нет ни у кого из сверстниц по соседству.
Девочки стараются. Тома, к примеру, занялась приведением офиса в порядок. От коммунальников нам достался вытертый на полу линолеум, отклеившиеся от стен обои и почерневшие потолки — в комнатах курили. Тома нашла материалы и людей, и они за три дня привели офис в порядок. Она же позаботилась о мебели и телефоне. Линия для него в офисе имелась, но аппарат и номер забрал ЖЭС. Небольшой донат руководству АТС — и вопрос решен. Причем мы сделали рокировку: номер Томы получил телефон офиса, ей же выдали новый. Думаю, понятно, почему. Обошлось на удивление дешево — менее тысячи рублей за все.
Мой счет в сберкассе пухнет. Денег хватает на машину, причем, по ценам вторичного рынка, которые в разы выше государственных. Но, прежде чем купить, следовало позаботиться о правах. Я сходил в школу ДОСААФ, поговорил с директором. Беседа вышла задушевной, чему в немалой степени способствовала бутылка импортного виски и двести рублей в красивом пакете. Директор посадил меня за руль учебных «жигулей», и мы прокатились по Минску. Рассекать по пустынным улицам было удовольствием: трафик никакой, нет ни пробок, ни идиотов в крутых тачках. Ясень пень, что замечаний у директора не возникло — ну, так столько лет за рулем. Мне выписали свидетельство об окончании школы, экзамен в ГАИ сдал сходу. Осталось купить авто…
Обзавелись мы и компьютером. ЕС-1841 белорусского производства — последний писк советских персоналок. Стоит дорого, но и такие в дефиците — частнику не купить. Но тут Тома постаралась. Один из ее знакомых предложил вариант. В их конторе случился пожар, в огне пострадала оргтехника. Ее списали и сдали в утиль, что подтверждали безупречно составленные документы. На деле компьютер уцелел, его требовалось сбыть за наличные — человеку, который не станет болтать. Мы поторговались, я заплатил и получил почти новый девайс. Мощный аппарат! Целый мегабайт оперативной памяти и 10 мегабайт на жестком накопителе типа «винчестер». Манипулятор «колобок» — мышка, проще говоря, пять с четвертью дюймовый накопитель для гибких дисков. Монитор, правда, черно-белый. Плюс принтер — матричный, естественно. Я сам установил и настроил машинку, научил работать Машу. Она освоила вмиг — что значит юность! — и лихо стучала по клавиатуре, вызывая уважительные взгляды посетителей. Это я в сорок лет мучился, купив первую персоналку, и глядел на нее, как баран на новые ворота. Нашел специалиста — мальчика четырнадцати лет, который объяснял тупому дяденьке, как и куда тыкать пальчиком, и что за этим последует. Маша просто лучилась удовольствием: отныне она не какой-то там секретарь, а цельный оператор ЭВМ! Редкая и уважаемая профессия в СССР. Базу пациентов мы храним на жестком диске и дублируем на гибких «флоппиках». Шаблоны документов, заготовки текстов — все в памяти ЕС. Можно обойтись без нее, но я просто не представляю себе жизни без компьютера, пусть даже убогого. И клиентов безумно впечатляет — это вам не у бабки Федоры…
Ценное имущество могут спереть, потому кооператив в моем лице заключил договор с милицией. На окна и двери поставили датчики. Маша приходит офис и, открыв дверь, первым делом звонит в отделение охраны, называя номер и пароль. Чтобы сдать офис под охрану, звоним из дома или из телефона-автомата. А что делать, ключей-таблеток пока не придумали.
Кооператив работает без выходных. Разве что в воскресенье принимает пару пациентов вместо трех. Процесс отлажен до мелочей. Прибывающих детей и их родителей встречает улыбчивая секретарь-референт за компьютером. Усаживает за стол, предлагает чай. Затем из глубины офиса появляется экстрасенс в белом халате и такой же шапочке. Тома предлагала пошить мантию, я отказался — в мантиях ходят жулики, у нас солидное учреждение. На глазах родителей экстрасенс обследует ребенка и выносит вердикт, родители дают согласие на процедуру, подписав соответствующий бланк. Маша распечатывает их на принтере. Пока работаю, заносит в компьютер информацию о пациенте. Хай-тек по нынешним временам. Заодно помогает пациентам расставаться с деньгами без переживаний. Я не стал менять тариф, более того, снижаю его для бедных. Ху их ху из клиентов, видно сразу: по одежде, обуви, украшениям. Богатые платят больше, если хотят быстрее — для них и работаем по выходным. Любой каприз за ваши деньги — это правило из будущего пока не знакомо в СССР. Воспринимают на «ура». Деньги в СССР значат мало, в цене — связи или «блат» по-местному. Персонал на сверхурочные не жалуется, потому как получает 50 рублей за рабочий выходной. А теперь посчитайте, сколько тех дней в месяце? И умножьте…
Даже Галя присмирела. Дома меня ждет вкусный обед, ночью — секс. Я свел жену с Кларой, оплачиваю выбранное тряпье. Даю денег. Каждую неделю жена приходит в свой гастроном в обновке. «Вот, купила, — говорит, демонстрируя очередную блузку или босоножки. — Двести рублей отдала». Миша говорит: «Пустяк! Я тебе еще куплю». Торговля писает кипятком и плюется ядом. Галя, рассказывая, хохочет. Она обрела то, о чем долго мечтала: без ума, таланта, образования и великого труда взлетела на недосягаемую для товарок высоту. А всего-то удачно вышла замуж. В моем времени это станет трендом, здесь пока не распространено. В СССР пока верят в любовь…
Беда подкралась там, где ее не ждали. Как-то вечером в моей квартире зазвонил телефон. Я как раз курил на кухне: Галя на работе, могу себе позволить. Я загасил окурок и прошел в прихожую. Снял трубку.
— Алло?
— Миша?
— Я, о свет моих очей. Здравствуй, Люся!
— Добрый вечер! — хмыкнули на другом конце провода. — Только я не твой свет.
Ну, да, как мужчина Люсю не интересую — женат.
— Как скажешь, златокудрая пери.
— Мурашко! Прекрати!
Поясню. Мне звонит бывшая коллега Люся Гусейнова. Познакомились мы в редакции «Советской Белоруссии», где Люся работала еще до моего прихода в газету. Несмотря на фамилию, Люся — белоруска. Училась в МГУ, где познакомилась с горячим азербайджанцем. Вышла замуж и укатила с супругом в Баку. Но семейная жизнь не задалась: Люся развелась и вернулась в Минск. Что там у них произошло, не в курсе, Люся не рассказывала, но догадаться несложно. Это только КПСС считает, что в СССР появилась новая общность людей — «советский народ». На деле сломать вековые обычаи и привычки за короткий срок сложно. Мой знакомый таджик говорил по этому поводу: «Советской власти — 70 лет, а Корану — полторы тысячи…» С Люсей мы сдружились на почве страсти к чаю. Ей удавалось где-то доставать хороший, на мою долю выпадала покупка выпечки и прочих вкусностей. Отношения сложились приятельские. Я подначивал Люсю, расточая комплименты на восточный манер, она делано сердилась, но принимала благосклонно. Женщины любят, когда ими восхищаются, пусть даже неискренне.
— Что заставило, быстроногую лань, с глазами, как два озера, вспомнить о ничтожнейшим из ничтожнейших?
На лань Люся похожа, как бульдозер на мотоцикл. Скорее, на дойную корову с выменем до земли. На Востоке такие женщины в цене.
— Мурашко, прекрати! — рявкнула Люся. — У меня серьезный разговор. Я сердита на тебя.
— Почему, о мой сладкоголосый соловей?
— А по лбу? — поинтересовалась Люся. — Больно и с размаху?
— Молчу! — поспешил я. Когда Люся злится, лучше не возражать. Огребешь.
— До меня дошла весть, что в Минске появился сильный экстрасенс, который лечит детский церебральный паралич, причем, весьма успешно. В Минздраве на ушах стоят, собираются создавать комиссию по изучению феномена.
Ну, да, специализация Люси в журналистике — медицина. У нее серьезные подвязки среди врачей и в Минздраве. В последние годы подруга сдвинулась на эзотерике. Это она откопала бабку Федору, написав о ней цикл статей. В результате деревенскую целительницу стали осаждать толпы больных. Никому из них Федора не помогла, но ведь это не важно, правда? Бабка рубит бабло — позже она купит детям квартиры в Минске, Люся получила славу. Но ведь как быстро пронюхала! Не ожидал. Думал: у меня есть время.
— Я стала наводить справки и с изумлением узнала, что этот экстрасенс мой друг Миша. Бывший друг, — уточнила она. — Потому что то, что он творит чудеса, мне не сказал. Узнала от посторонних людей.
— Да какие там чудеса? — попытался соскочить я. — Так, опыты.
— Три десятка исцеленных детей — это опыты?! — возмутилась Люся. — В то время как за официальной медициной нет ни одного такого случая? Кто может похвастаться таким результатом?
Не бабка Федора — точно. Кстати, три десятка — устаревшая информация. Счет приблизился к двум сотням.
— И чего ты хочешь, ясноликая, от бывшего друга?
Слово «бывший» я выделил интонацией.
— Написать о тебе статью.
— Нежелательно, — вздохнул я.
— Почему? — удивилась она.
— Потому что после публикации возле моего дома и офиса встанут толпы людей. У меня узкая специализация — детский церебральный паралич, причем, в легкой стадии, без олигофрении. Но народ прочтет и решит: это же экстрасенс! Чумак и Кашпировский в одном флаконе. Ему все по силам. Повезут ко мне раковых больных и прочих безнадежных. Вспомни бабку Федору! Не хочу, чтобы мой адрес и телефон продавали за пятьдесят рублей. И без того очередь на исцеление на три недели вперед.
— Я могу написать так, что не поедут, — хмыкнула Люся. — Только ДЦП в легкой стадии и ничего больше. В Белорусии о тебе и без того знают.
— В Минске работают собкоры центральных изданий — той же «Комсомолки», например, — возразил я. — Они захотят осветить сенсацию. И что далее? Ко мне ломанется весь Советский Союз. Без того работаю без выходных, принимаю по три человека в день — больше исцелить не получается. Нет, Люся, не хочу.
— Ну, как знаешь, Мурашко, — зловеще протянула она. — Могу и без согласия написать. Возьму данные в Минздраве, побеседую с родителями исцеленных — и готово. А в статье задам вопрос: если экстрасенс легко справляется с ДЦП, то, возможно, и рак ему по силам? Так что жди гостей.
Блядь! А ведь сделает. Люся — настоящая акула. В том, смысле, что, почуяв кровь, добычу не упустит. Обещала — сделает, ну, и что тогда? Жопа, толстая и волосатая. Мой адрес и телефон станут продавать, возле дома и в подъезде встанут толпы. АД!
— Ладно, — скрепя сердце, согласился я. — Приезжай. Только дай слово, что согласуешь текст со мной. Обещаешь?
— Да! — обрадовалась она. — Я захвачу Сашу.
То есть фотокора.
— Нежелательно. Не хочу, чтоб меня узнавали на улицах.
— Не пойдет. Юзик без фотографий не пропустит.
Юзик — это прозвище, разговорная форма от имени Иосиф. Он не еврей, поляк, в противном случае был бы Ёсей. Заместитель главного редактора, второй человек в «Советской Белоруссии». Постоянно требует от журналистов сенсаций и всячески поощряет их искать, выписывая за статьи огромные гонорары. А ведь выпускник партийной школы при ЦК КПСС! Там, что ли, научили? Через три месяца Юзик возглавит созданную с нуля «Народную газету», переманит в нее лучших журналистов и на несколько лет станет королем газетного рынка Беларуси. «Народная» будет выходить тиражом 800 тысяч экземпляров. Это в Беларуси! А потом придет лесник и покажет много возомнившему о себе главреду, кто хозяин в Беловежской Пуще…
— Не волнуйся, Миша! — заверила Люся. — Саша снимет так, что не узнают: со спины или в профиль. А вот пациентов и родителей — в фас.
— Хорошо, — согласился я. — Завтра в полдень в офисе. Записывай адрес…
Положив трубку, я надел тапочки и спустился к Томе, где проинструктировал Машу.
— Мое фото напечатают в газете? — восхитилась она.
— Если пожелаешь, — кивнул я.
— Хочу, дядя Миша! — воскликнула Маша. — Очень!
— Минута славы? — улыбнулся я.
— Вы не понимаете! — покрутила она головой. — У меня есть одноклассницы и одноклассники. Училась я заочно — учителя на дом приходили, но экзамены сдавала с остальными. Мать одалживала коляску и привозила меня в школу. До сих пор не могу забыть, как они на меня смотрели! Словно на собачку какую.
Маша всхлипнула.
— Не плачь подруга! — Я стер пальцами слезинку с ее щеки. — Мы им всем покажем! В будущем году окончишь школу, наймем тебе репетиторов, поступишь в лучший институт. Уже выбрала, в какой?
— Да, — кивнула она. — В театрально-художественный.
И почему я не удивлен?
— Какая из нее артистка? — вздохнула присутствовавшая при разговоре Тамара. — Там же танцевать нужно, а она ходит с палочкой.
— Всякое бывает, — не согласился я. — Артист Луспекаев в фильме «Белое солнце пустыни» — помните таможенника Верещагина? — снимался с ампутированными пальцами ступни. И ведь как сыграл!
— Он к тому времени знаменит был, — возразила Тома.
— Хватает и других амплуа, — пожал я плечами. — Например, диктор телевидения. Им танцевать не нужно. Вступительный экзамен по актерскому мастерству Маша вряд ли сдаст, тут ты права. Только есть такая профессия — режиссер. К ним требования другие, да и конкурс в разы меньше. Режиссеру, захотевшему сыграть в фильме, помешать трудно. Сколько у нас таких! Тот же Бондарчук, к примеру, или Рязанов.
— Может, к тому времени и танцевать стану, — подключилась Маша. — Ходить у меня получается все лучше. Укреплю мышцы и связки — и вуаля! — она изящным жестом вскинула руки над головой.
Артистка, что скажешь?
— Завтра твой дебют, принцесса, — улыбнулся я. — Отыграй его так, чтоб заплакали…

* * *

Люся с Сашей прикатили ровно в полдень. В открытое окно я видел, как во двор зарулил синий «Трабант» и замер у подъезда. Приехали на машине Саши. У него теща трудится на моторном заводе, тот заключил договор с пока еще существующей ГДР и купил у них сотню машин для своих работников. Один из «Трабантов» достался Сашиной теще, а она уступила его дочке, то есть зятю. Друг доволен: ездит на иномарке. Ерунда, что на деле «запорожец», но зато немецкий…
Люся с Сашей вышли из «Трабанта» и завертели головами. Фотокор обвешан камерами. У него два «Никона», пленочных, естественно.
— Сюда! — помахал я из окна рукой. — Крыльцо рядом с подъездом.
Спустя минуту я уже обнимался с Люсей и ручкался с Сашей. Тот улыбнулся, показав два ряда зубов. Через двадцать лет от них останутся пеньки, и жена друга, уже другая, будет гнать мужа к стоматологу. Саша не пойдет — до обморока боится бор-машины. А на вид — здоровенный мужик. Выше меня и в плечах широк. Гости поздоровались с Машей, и я повел их показывать офис.
— Хорошо устроился, — заключила Люся, оглядев комнаты. — Чье помещение?
— Жилищного кооператива. Арендую.
— Сколько платишь?
— Триста рублей в месяц, коммуналка отдельно.
— Больше, чем моя зарплата, — погрустнела Люся. — Но не буду спрашивать, откуда деньги. Без того ясно. С чего начнем?
— С нее, — я указал на секретаря. — Машенька, угости нас чаем.
Девушка улыбнулась и встала из-за стола. Чуть вихляя и косолапя, прошла к стоящей на тумбочке электрической плитке с водруженном поверх нее чайником и воткнула вилку в розетку. Затем двинулась к холодильнику. У нас он имеется, купили. Родители больных детей в порыве благодарности часто дарят деликатесы: «сухую» колбасу, красную и черную икру, печень трески, красную рыбу… Недавно исцелил сына зубного врача с Камчатки. Кроме денег, он презентовал трехлитровую банку красной икры и балыки кижуча — все домашнего изготовления. До сих пор едим. Гостинцев много. Часть отдаю Томе с Машей, другую отношу домой, но холодильник в офисе не пустует. Вот и сегодня здесь угощение для гостей — Маша приготовила.
Спустя пять минут на столе исходили парком чашки с чаем, лежала открытая коробка конфет и стояло блюдо с бутербродами. Красная икра, кижуч, копченая колбаса. Гости набросились на еду. Ну, так журналисты вечно голодные. Поесть успевают не всегда, часто бегают с пустыми желудками. А потом гастрит, язва…
— Черт бы тебя побрал, Миша! — сказала Люся, прожевав очередной бутерброд. — Так вкусно! Я диету соблюдаю, а тут удержаться не могу.
В подтверждение своих слов она цапнула конфету из коробки и забросила ее в рот. Саша ничего не сказал, молча взяв с тарелки бутерброд с кижучем. Не первый, к слову. Похоже оценил рыбку.
— Ну, так сколько не виделись! — сказал я. — Как не угостить?
— Только не мечтай, что отделаешься чаем! — хмыкнула Люся. — Я сюда не есть приехала, а за материалом. Ну, и где он?
— Вот! — указал я на Машу. — Знакомьтесь, моя первая пациентка. Мария Синицкая, семнадцать лет. Два месяца назад не ходила. Теперь работает у меня: отвечает на звонки клиентов, записывает их в очередь, ведет базу больных. Освоила работу на компьютере.
— Правда, что ли?
Люся недоверчиво посмотрела на девушку.
— Маша, солнышко, — попросил я. — Покажи тете свои ножки.
Девушка встала и потянула вверх подол платья. Оно у нее ниже колена. Когда идет, видны икры — тонкие, как палки. Это не беда, но, когда видишь такие же бедра… Люся громко выдохнула, у Саши изо рта выпал не дожеванный кусок.
— Мышцы пока не наросли, — объяснил я. — Но это дело времени. Машенька, опусти подол, сядь и расскажи тете свою историю.
Люся не обиделась на «тетю». Подхватив с пола сумочку, выхватила из нее диктофон и включила запись. Этот ее личный «Панасоник», дурных денег стоил. Газета журналистов диктофонами не обеспечивает. Саша, вскочив, сбегал к оставленным на тумбочке камерам. Закинув ремешок одной из них на шею, расстегнул футляр и прикрепил к фотоаппарату вспышку. Затем приник глазом к видоискателю. Профи.
Беседа длилась с полчаса. Люся, выключив диктофон, посмотрела меня.
— Во! — показала большой палец.
— Это не все, — улыбнулся я и бросил взгляд на свои «сейко» — купил у Клары. Мы целители или кто? — Через пять минут привезут больного ребенка. Вы сможете наблюдать за процессом исцеления, оценить результат, поговорить с родителями пациента и ним самим.
— Миша, я тебя люблю! — взвизгнула Люся…
Спустя два часа я проводил бывших коллег, одарив на прощание каждого увесистым пластиковым пакетом. Стандартный для моего времени набор: бутылка коньяка (у Люси — марочного вина), палка сухой колбасы, баночка с икрой, коробка конфет. Все — жуткий дефицит. Прощаясь, Люся расцеловала меня и Машу, Саша крепко пожал руку.
— Юзик прыгнет до потолка, — пообещала Люся.
— Лучше б из штанов, — уточнил я.
Гости рассмеялись и откланялись. На следующий день позвонила Люся и продиктовала по телефону текст статьи. Я попросил внести несколько поправок, которые она безропотно приняла.
— В гранках внесу, — пообещала. — Юзик уже отдал статью в набор. Я просила не спешить, он только руками замахал. Это будет бомба, Миша! Не забудь купить завтра газету, не то не успеешь. Тираж мгновенно разметут! Наборный цех уже гудит, гранки ходят по рукам. Завтра проснешься знаменитым!
Ага! Всю жизнь мечтал…
Газету покупать я не стал, за меня это сделала Маша.
— Вот! — вручила мне, едва переступил порог офиса. — Напечатали.
Я присел в кресло и развернул газету. Статья занимала всю вторую страницу. Заголовок: «Счастье Маши». Неплохо, хотя могли б и подумать. Посреди текста красовался большой снимок моей секретарши: Маша улыбалась в объектив и, действительно, выглядела счастливой. Были и другие фото: я склонился над больным ребенком, положив ему руку на затылок. Снято сбоку, по лицу не опознаешь. Отлично! Ошеломленные лица родителей, обнимающих исцеленного сына… Камера точно передала обуревавшие их эмоции. Саша молодец, фоторепортер от Бога. Я углубился в текст. Люся сдержала слово, и внесла поправки. Восприятие глазами отличается от диктовки, так что читал я с интересом. Подруга, конечно, акула, но писать умеет: все акценты в нужных местах. Глаз выхватывал отдельные фрагменты…

«Кто он — человек, подаривший счастье Маше Синицкой и еще двум сотням ранее больных детей? Зовут его Михаил Мурашко. До недавнего времени преподавал на факультете журналистики, где учил студентов писать на экономические темы. Михаила хорошо знают в редакциях минских газет — еще недавно был нашим коллегой. Трудился и в „Советской Белоруссии“ — в отделе науки. Талантливый журналист, хороший товарищ. Но мы не могли даже предположить, что Михаил наделен даром исцелять, да он сам о таком не подозревал. Способности проявились недавно…»

Пересказ мульки про молнию, неинтересно. Читаем дальше.

«Исцелив первых пациентов, Михаил решил, что негоже зарывать талант в землю, и стал помогать больным детям. Вместе с единомышленниками организовал кооператив, арендовал для него помещение у ЖСК. Там и сделал снимки наш фотокор. Мы увидели, как работает целитель. Скажем прямо, впечатлило. Михаил не надувает щек, не шевелит губами и не призывает пациентов вертеть головами…»

Камешек в огород Чумака с Кашпировским. Ну, да, их же раскопала не Люся.

«…Он кладет руку на пораженное место пациента и вливает в него, как говорит сам, биоэнергетический поток. При этом видит, где у пациента непорядок с организмом. Нам, признаться, рассмотреть не удалось, но зато наблюдали, как идет процесс лечения. Прямо скажем: впечатляет. На наших глазах у ребенка восстановились двигательные функции конечностей. Его родители, хотя и ожидали подобного, были поражены…»

Так, описание восторгов, слова родителей…

«Видно, что лечение дается Михаилу непросто. Лицо его бледнеет, выступают бисеринка пота, после сеанса экстрасенс чувствует себя обессиленным. Как говорит сам: будто мешки с картошкой таскал. Поэтому принимает в день только троих пациентов — на большее не хватает сил».

Замечательно! Пусть клиенты знают, за что платят, и чего мне этого стоит. Так, а это откуда?

«— Какая твоя самая заветная мечта? — спросили мы на прощание у Маши.
— Хочу станцевать на выпускном вечере, — ответила девушка. — Прежде даже думать не могла. Какие танцы, когда меня возят в инвалидной коляске? А теперь смогу. Представляете: школа, выпускной вечер, объявляют вальс. Ко мне подходит кавалер и приглашает на танец. Я подаю ему руку, мы выходим в центр зала и начинаем кружиться под музыку…»

Этого абзаца в исходном тексте не было, Люся дописала в последний момент. Наверное, потребовалось закрыть «дырку», что при нынешней верстке случается сплошь и рядом. Клише фото заказывают отдельно, указывая его размер — после не растянешь. Если текста много, и он не влезает в отведенное место, статью сокращают. Если мало, дописывают. Делает это автор. Ну, Люся, ну оторва! И, ведь, нашла слова! На слезу пробивает. Блин, теперь не отобьемся. Читатели поймут: есть экстрасенс, который дарит людям счастье. Про трех пациентов в день и усилия целителя забудут. Писец! И ведь чувствовал… Складываю газету.
— Вам понравилось, дядя Миша? — спрашивает Маша.
— Сильно написано, — киваю. — А тебе как?
— В восторге! — улыбается Маша. — Все газеты в киоске скупила. Мама пошлет дедушке с бабушкой и другим родственникам. А еще вырежу статью, вставлю в рамочку и повешу на стене.
— Это замечательно, конечно, — вздыхаю. — Только нас ждет дурдом.
— Вы не рады? — удивляется она.
— Озабочен. Ты не знаешь, где тут можно прикупить пулемет?
— Для чего?!
Глаза у Маши по пятаку.
— Отбиваться от пациентов.
Предчувствия меня не обманули…

Глава 6

К двадцати семи годам Вика многое успела: закончить медицинский институт, выйти замуж, развестись и получить квартиру в бетонном доме на окраине столицы. С квартирой помог бывший свекор, генерал с большими звездами на погонах. Невестку он любил — в отличие от жены, которая запретила прописывать провинциалку на генеральских метрах, подозревая у той корыстный умысел. Что, к слову, нежданно-негаданно помогло: прописка в общежитии давала право на получение жилья. Бывший свекор похлопотал, и Вику продвинули в очереди.
— Все, что могу, — сказал по этому поводу генерал. — Ты уж не держи зла на моего балбеса. Из-за службы я его почти не видел, воспитывала жена. А она…
Свекор только рукой махнул. Выросший в обеспеченной семье, бывший муж Вики привык ни в чем себе не отказывать. Рестораны, вечеринки, девочки… Даже взяв жену, не остепенился. Через два месяца после свадьбы Вика поймала его на адюльтере: придя домой в неурочное время, обнаружила супруга в постели с какой-то блондинкой. Больше всего ее убило то, что муж не пытался оправдаться.
— Подумаешь! — хмыкнул в ответ на ее гневные слова. — С тебя не убудет. Хочешь, попробуем втроем? Будет сладко, обещаю!
Он подмигнул. В ответ Вика плюнула в наглую рожу, собрала вещи и перебралась к подруге. Через пару дней подала на развод. Тут возбудилась свекровь: это могло повредить карьере сына. Секретарь райкома комсомола, как-никак. Генеральша попыталась примирить супругов, но Вика уперлась. Измена и последующие слова мужа жгли ей сердце. К удивлению Вики, ее поддержал свекор.
— Правильно поступила, по-советски, — сказал, как отрезал. — Так ему и нужно, негодяю! Ишь, чего удумал: распутничать втроем! Вот что, девочка! Меня отправляют в отставку — старый стал. Есть негласная традиция: выполнять в таких случаях последнее желание генерала. Обычно просят квартиры для детей. Думал вам похлопотать, но балбесу теперь — во! — он показал кукиш. — Тебе помогу. С государственной квартирой не получится, но кооператив выбью. Денег одолжить?
— Спасибо, Николай Трофимович! — отказалась Вика. — Родители дадут.
— Ну, как знаешь, — не стал спорить свекор. — Эх, Виктория! У меня душа радовалась, на вас глядючи. Замечательную невестку сын нашел. Умница, красавица, секретарь комсомольской организации факультета. Думал: выйду на пенсию, стану внуков нянчить. Дурак у меня сын!..
Хлопоты с жильем, приведение его в порядок и покупка мебели сгладили сердечные переживания. Да еще работа. Распределили Вику в столичную клинику — помогли красный диплом и общественная работа. Поначалу там косились на генеральскую невестку, но со временем оценили молодого ординатора. Дело знает, от работы не бегает, не пытается строить из себя цацу — чего больше? Время лечит раны, вот и Вика успокоилась. Все бы ничего, да мешала женская болезнь. Хворь она запустила: поначалу помешали переживания с разводом, а когда спохватилась, стало поздно. Ее обследовали, назначили лечение и дали понять, что смерть в ближайшем и отдаленном будущем не грозит, но радость плотской любви, не говоря о материнстве, заказаны.
— Что ты хочешь, девочка, — грубовато, как все медики ее возраста и пола, сказала заведующая отделением гинекологии, пожилая дама с усами, как у мушкетера, — не умеют у нас пока такие воспаления лечить. За границей — да. Так что ищи деньги…
Денег у Вики не имелось и в ближайшем будущем не ожидалось. Зарплата небольшая, а родители опустошили сберкнижки. Неделю она плакала, но потом смирилась и зажила новой жизнь — размеренной и пустой. Ходила в клинику, работала с пациентами, но все это механически, как заводная кукла, без эмоций и жизни. Коллеги, знавшие про ее беду (такое не скроешь), не досаждали, но и не сочувствовали. Единственным человеком, переживавшим вместе с ней, была Прохоровна, немолодая грузная медсестра их отделения. У Прохоровны не было семьи, к Вике она относилась, как дочери — дорогой, но непутевой, их совместные дежурства были единственной отрадой молодой докторши. Прохоровна и сказала как-то вечером:
— Сходила бы ты к экстрасенсу. У нас тут один появился. Детей, пишут, исцеляет, может и тебе поможет.
Вика нахмурилась: об экстрасенсах в клинике говорили много и определенно, но Прохоровна не стала слушать:
— Когда-то ваши кричали, что Бога нет, а сейчас в палатах иконы на подоконниках и тумбочках. И врачи молчат, хотя сами не верят. Если пациенту помогает — пусть. Сходи, корона с головы не свалится. Поможет — хорошо, нет — хуже не станет. Вот, почитай! — она сунула ей газету. — Адрес я скажу — разузнала у людей. Иди, доча…
— У него, наверное, там желающих полно, — возразила Вика. — Не пробьюсь.
Идти ей не хотелось.
— Конечно, полно, — подтвердила Прохоровна. — А чего ты ждала? Беда не только у тебя. Но зато ты молодая и красивая, а он мужик. Примет, вот увидишь.
— Так он женатый! — возразила Вика, указав на фото в газете. — Вон обручальное кольцо на пальце.
— Женатые — кобели еще те! — хмыкнула медсестра. — Тебе ли не знать? Предложит переспать, не отказывайся — ты женщина свободная. Лишь бы вылечил.
С таким напутствием Вика и отправилась на встречу с экстрасенсом. У нее как раз накопились отгулы за внеурочные дежурства, она написала заявление и взяла все три сразу. Подозревала, что пробиться к экстрасенсу сходу не получится. Но, приехав по подсказанному адресу, поняла, что ее представления были оптимистичными.
Возле дома колыхалась толпа — большая и густая. Было утро — Вика пришла, как в клинику — к восьми, и такое столпотворение в ранний час поразило ее. Люди плотно оккупировали проезд у многоэтажки и частично — небольшой пустырь со внутренней стороны здания. Особенно много их сгрудилось у крайнего подъезда: там и вовсе стояли плечом к плечу. Мужчины, женщины, дети. Толпа обычно производит шум, но здесь люди молчали. Это выглядело жутко, Вика едва не повернула обратно. Но упрямство взяло вверх, и она подошла ближе.
— Это к экстрасенсу? — спросила у стоявшего в стороне от толпы мужчины.
— К нему, — вздохнул тот. Говорил он с заметным акцентом.
— Как принимает? По очереди?
— Никак, — помотал тот головой. — У него запись по телефону, говорят: на месяцы вперед. Да и берет только детей с ДЦП. Остальных не принимает.
— Тогда почему стоят?
— Надеются, — мужчина пожал плечами. — Вдруг передумает.
— Я б не стала, — хмыкнула Вика. — При таких обстоятельствах.
— Что ты понимаешь, девочка? — обиделся мужчина. — Вот у меня почечная недостаточность после пиелонефрита. Два раза в неделю езжу на гемодиализ в Минске, в Вильнюсе искусственной почки нет. Стоит пропустить процедуру — и все, — он скрестил руки перед лицом. — Обычно летаю на самолете, но как-то раз отменили рейс из-за непогоды. А у меня время назначено, опоздаю — отправят обратно. Там ведь тоже очередь. Прыгнул в машину и гнал, как мог. Успел… Третий год езжу. Помочь может пересадка почки, но тут если повезет с донором. Многие не доживают.
Он вновь вздохнул.
— Извините! — сказала Вика.
— Ничего, — махнул рукой собеседник. — Здесь все такие. Раньше думал, что страшнее рака ничего нет, но как почки отказали… Все б отдал, чтобы исцелиться: деньги, машину. Для чего они, если все равно туда, — он указал пальцем в землю. — Вчера перехватил экстрасенса, когда тот домой шел, сказал об этом.
— И что? — заинтересовалась Вика.
— Отказал, — вновь вздохнул собеседник. — Даже накричал.
— Тогда зачем стоите?
— Вдруг передумал, — объяснил мужчина. — Денег много пообещал, и машина у меня хорошая — пять лет всего. А у вас что? — спросил Вику.
— По-женски, — объяснила она. — У нас такое не лечат, только за границей.
— Валюта нужна, — кивнул собеседник. — Только где ж взять? В банке не продадут, а с валютчиками свяжешься — посадят. Их КГБ пасет.
Вика о таком не знала, но на всякий случай кивнула. Вдруг толпа колыхнулась и стала раздаваться в стороны, образуя коридор. Вика повернула голову. По тротуару к дому шла девушка с тростью. Опираясь на нее, ступала, косолапя, но вполне уверенно. Вот она вошла в живой коридор, приблизилась к крыльцу крайнего подъезда и стала подниматься по ступеням. Вика рассмотрела на девушке модное джинсовое платье с коротким рукавом и бежевые, изящные босоножки, явно импортные. Богато одета, Вике такое не по карману. Девушка достала из сумочки ключи, отперла ими дверь и скрылась из глаз.
— Это кто? — спросила Вика.
— Секретарша экстрасенса, — пояснил собеседник. — Его первый пациент. Не ходила с детства, а теперь видите?
— Ее, кажется, Маша зовут, — вспомнила Вика. — В газете писали.
— Маша, — подтвердил литовец. — Строгая девушка. Никого не впускает, если кто пытается зайти, гонит. Милицией грозит. Та, кстати, приезжала, жильцы вызвали. Сначала приказали разойтись. Люди стали возмущаться, тогда милиционер попросил не шуметь и не мешать проходу жильцов. Это выполняют.
Мужчина замолчал, Вика — тоже. Некоторое время она стояла, размышляя: уйти сейчас или на всякий случай подождать. Надежда прорваться к экстрасенсу испарилась. Внезапно ее собеседник сорвался с места и засеменил в сторону. Вика проводила его взглядом и увидела шагающего к дому мужчину. «Идет! Идет!» — зашелестела толпа, и Вика поняла, что это и есть экстрасенс. Подчиняясь внезапному порыву, она побежала следом за литовцем, нагнала его и встала рядом. Экстрасенс приблизился. Теперь его можно было рассмотреть. Молодой мужчина лет тридцати или чуть старше, высокий и широкоплечий, с простым, но приятным лицом. Шагал он широко, при этом размахивая руками. Одет в джинсы и такую же рубашку с коротким рукавом, которая обнажала загорелые, сильные руки. Экстрасенс приблизился, и литовец шагнул вперед.
— Здравствуйте, Михаил Иванович!
— Опять вы? — экстрасенс остановился и нахмурился. — Вчера же сказал!
— Но вдруг?
— Никаких вдруг! — отрезал экстрасенс. — Не могу я вам помочь, понимаете, не могу! Не получится.
— А мне? — неожиданно для себя выпалила Вика и шагнула ближе.
Экстрасенс раздраженно глянул на нее, намереваясь что-то сказать, но внезапно передумал. Окинул женщину оценивающим взглядом и улыбнулся.
— Как вас зовут? — спросил.
— Виктория, — ответила Вика и добавила: — Петровна.
— Что у вас, Виктория Петровна?
— Воспаление придатков, — сообщила Вика. — Хроническое.
— Любопытно, — хмыкнул он. — С таким еще не обращались. Вот что, — он внезапно наклонился к ней и зашептал на ушко: — Приходите после шести, секретаршу я предупрежу. Посмотрим, — тут же отстранившись, произнес громко: — Всего доброго, Виктория Петровна!
— Что он вам сказал? — спросил литовец после того, как экстрасенс отошел.
— Лучше не повторять, — вздохнула Вика.
— Понятно, — кивнул литовец. — Меня вчера обматерил. Строгий!
«Знал бы ты! — подумала Вика. — А ведь Прохоровна права: заинтересовался. Что ж, если захочет…» К своему удивлению, она внезапно поняла, что совсем не против. Это было странно. Закрутить роман с женатым мужчиной? Ладно, уступить, как советовала Прохоровна, но желать самой… Фу!
Экстрасенс тем временем добрался до крыльца, взбежал по ступенькам и повернулся к толпе.
— Уважаемые товарищи! — объявил громко. — Очень вас прошу: не стойте здесь! Понимаю, что у вас беда, только я не Бог. Помогаю детям с церебральным параличом, да и то не всем. Ничего другого не умею. Вы зря теряете время, плюс жильцы дома недовольны. Поищите других целителей. Не сердитесь! — он развел руками и скрылся за дверью.
Толпа колыхнулась и стала рассасываться.
— Вот и все! — вздохнул литовец. — Эх! Вас подвезти? — спросил Вику. — Я на машине.
— Спасибо, — отказалась она. — Мне рядом.
Вика соврала — жила она на другом конце города. Но неловко пользоваться предложением человека, которому отказали в помощи, а ей пообещали. Они попрощались и направились в разные стороны. На остановке Вика села в троллейбус и доехала до Привокзальной площади. Оттуда автобусом добралась в Серебрянку. Времени хватало, и она занялась домашними делами. Перегладила высохшее на лоджии белье, наготовила еды, оставив кастрюли на плите — пусть остывают. К вечеру вернется, и поест, сейчас не хочется. Монотонная, рутинная работа отвлекла от мыслей, а они роились в голове. Как ее встретит экстрасенс? Что потребует за лечение? И, главное, поможет ли?
На всякий случай Вика решила захватить с собой деньги. Пересчитала сбережения — двести с небольшим рублей. Хватит? Неизвестно, сколько просит экстрасенс, но не три рубля точно. Вон как одет, да и секретарша его — тоже.
В назначенное время Вика подошла к знакомому дому. Толпы возле него не наблюдалось, хотя несколько человек сидели на лавочке у подъезда. Вику они встретили любопытными взглядами. Она поднялась на крыльцо и постучала в дверь с приклеенным к нему листком бумаги с текстом от руки. Пока ждала, успела прочесть. Объявление повторяло то, о чем экстрасенс говорил утром людям. Добавлен лишь номер телефона, после которого шла приписка: «Только для родителей детей с ДЦП» и стояли три восклицательных знака.
Дверь открыла уже знакомая ей секретарша.
— Мне назначено, — сказала Вика и добавила: — Михаилом Ивановичем.
— Проходите, — сказала девушка, отступив в сторону.
Вступив в небольшую прихожую, Вика стала свидетелем трогательной сцены. Мальчик лет пяти стоял у стула и, покачиваясь на искореженных ножках, пытался шагнуть. Получалось у него плохо: мальчика шатало, он цеплялся за стул, но упрямо пробовал повторить. За ребенком с умилением на лице наблюдали мужчина и женщина — родители, как догадалась Вика. Чуть в стороне, боком к ней стоял экстрасенс в белом халате и такой же шапочке. Скрестив руки на груди, он смотрел на семейную идиллию, и лицо его не выражало ничего, кроме усталости.
— Хватит, — сказал он после того, как ребенок в очередной раз ухватился за стул. — Нельзя нагружать ножки, пусть учится постепенно. Вам, дали памятку?
— Да, — ответил отец мальчика, показав лист бумаги.
— Вот и следуйте ей. Я свое дело сделал.
Отец кивнул, передал жене лист бумаги и достал из кармана стопку купюр. Пятидесятирублевок, как рассмотрела Вика. Стопка выглядела не тонкой, и она подумала, что ее двухсот рублей может не хватить. «Ничего, — решила Вика, — сразу он не исцелит, принесу в следующий раз. У кого-нибудь займу…»
— Спасибо! — отец мальчика протянул деньги экстрасенсу.
Тот взял и, не пересчитывая, сунул стопку в карман халата.
— Не болейте больше!
Отец кивнул, подхватил мальчика на руки, и они с женой вышли из помещения. Экстрасенс проводил их взглядом и заметил стоявшую у стены Вику.
— Пришли, значит, — улыбнулся и указал на дверь в комнату. — Проходите. Маша, сделай нам чайку и чего перекусить.
В комнате он усадил Вику за стол, сам устроившись напротив. Секретарша принесла им блюдо с бутербродами и заварила чай в большом фаянсовом чайнике.
— Спасибо, Машенька, — сказал экстрасенс. — Можешь быть свободна. На сигнализацию сам сдам.
— До свидания, — сказала девушка и ушла, бросив перед этим на гостью недовольный взгляд. Вика только плечиком дернула: подумаешь! Кто она такая, эта малявка, чтобы так смотреть? Разве она исцеляет?
— Угощайтесь!
Экстрасенс налил ей в чашку чаю и придвинул блюдо с бутербродами. Лишь сейчас Вика рассмотрела угощение. Боже! Черная икра, красная рыба, копченая колбаса… Дефицит страшный. В последний раз она ела икру на своей свадьбе.
— Не стесняйтесь! — приободрил ее экстрасенс. — Не тревожьтесь: все свежее.
— Не ожидала, что меня будут здесь кормить, — призналась Вика. — Да еще деликатесами.
— Родители пациентов приносят, — сказал он. — Мы не просим. Еды столько, что съедать не успеваем — раздаю. Ешьте, это вкусно.
Вика не заставила себя упрашивать. Вылечат ее или нет — неизвестно, так хоть поест деликатесов. Тем более, что хотелось. Некоторое время они молча ели, запивая бутерброды чаем. Тот оказался вкусным и ароматным. Вика не заметила, как тарелка опустела.
— Хорошо! — сказал экстрасенс, отодвинув пустую чашку. — Люблю вкусно поесть. А вы?
— Тоже, — кивнула Вика. — Только не всегда получается приготовить — работа. С дежурства приходишь никакой.
— Врач? — спросил он.
— Ординатор в клинике.
— Там не вылечили? — удивился он.
— У нас этого не умеют, — вздохнула она. — Только за границей.
— Ясно, — сказал экстрасенс и встал. — Идемте.
Он отвел ее в комнату поменьше. Там стоял стол, на удивление высокий, стул и шкаф. Еще в углу обнаружилась пластиковая корзина для белья. Ее назначение стало ясным после того, как спутник сорвал со стола простынь, укрывавшую сложенное под ней одеяло и бросил в корзину. Затем достал из шкафа свежую и застелил стол. «Прямо, как в клинике! — удивилась Вика. — Да еще у нас могут не менять перед каждым пациентом».
— А теперь слушайте, Виктория Петровна, — обратился к ней экстрасенс. — Для постановки диагноза и исцеления мне необходим контакт руки с телом пациента. В вашем случае это пах. Не смущает?
— Нет! — сказала Вика. — Я же врач.
— Тогда раздевайтесь до пояса — снизу, конечно, и залезайте на стол. А я руки помою.
Он вышел. Вика расстегнула молнию и стащила с себя юбку. Следом — трусики — красивые, с кружевами. Ей их подарила на свадьбу мать. Где достала, не говорила, но заплатила дорого. Поколебавшись, сняла блузку — на всякий случай, а вот лифчик оставила. Экстрасенс про него ничего не говорил. Попыталась взобраться на стол и отступила в нерешительности.
— Проблемы? — раздалось за спиной.
— Вот! — Вика указала на стол. — Высоко.
— Не вопрос.
Он легко, словно пушинку, подхватил ее на руки и уложил на спину. «Какой же он сильный!» — успела подумать Вика.
— Стол по заказу сделали, — объяснил экстрасенс. — Росту я немаленького, так удобнее. Дети с ДЦП легкие, но и вы не тяжелая. Что ж, приступим!
Он положил ей на лобок ладонь. Та была прохладной после мытья, но прикосновение оказалось приятным. Вика расслабилась и прикрыла глаза.
— Разведите ноги, — попросил он.
Вика подчинилась. Ладонь скользнула в пах и замерла там, накрыв вход во влагалище.
— Хм, да тут целый букет! — сказал экстрасенс, и тут же пояснил: —Хреново, если коротко. Значит, так, Виктория Петровна, приступаем к лечению. Процедура неприятная. Ощущения будут, словно в промежность положили кусок льда. Место нежное, вытерпите?
— Да! — сказала Вика.
В следующий миг ее обдало холодом. Вика сдержала крик. Стынь шла снизу, вонзаясь в тело ледяными иголками — было не больно, но жутко. Девушка уставилась на отрешенное лицо экстрасенса. Он смотрел ей в промежность, время от времени перемещая ладонь. После этого лед начинал колоть в другом месте. Лицо экстрасенса побледнело, на нем выступили капельки пота. Это длилось долго — так показалось Вике. Внезапно он убрал ладонь и опустился на стул.
— Кажется, получилось, — сказал экстрасенс хрипло. — Чувствуете?
Вика прислушалась к ощущениям. Тянущая боль в паху, ставшая уже привычной, исчезла без следа.
— Не болит, — сообщила экстрасенсу.
— Никогда прежде не занимался таким, — сказал тот. — Оказалось легче, чем ожидал. Думал, понадобится второй сеанс. Ну что, встаем?
Не дожидаясь согласия, он снял ее со стола и поставил на пол.
— Чем вы тут занимаетесь?! — внезапно выкрикнули за их спинами.
Вика повернула голову. В дверях комнаты стояла женщина — невысокая, толстая и некрасивая. Она злобно смотрела на них, кривя губы.
— Ты зачем здесь? — удивленно спросил экстрасенс.
— Я? — женщина воткнула руки в бока. — Пришла узнать, где мой муж. Я его к ужину ждала, а его все нет и нет. Позвонила Маше, говорит: в офисе с пациенткой. Решила посмотреть, прихожу и что вижу? Муж лапает бабу без трусов! Ты совсем ох…ел, Мурашка! Баб на работе трахаешь! Кобель!
«Это его жена, — поняла Вика. — Надо же! Ну, и уродина! Как можно жить с такой?»
— Это пациентка, — сказал экстрасенс. — Я ее лечил.
— Не пи…ди! — взъярилась тетка. — Лечишь ты детей. А таких только раком ставить. Да я ей…
Тетка вытянула перед собой скрюченные пальцы и шагнула вперед.
— Убью! — рявкнул экстрасенс.
Тетку будто палкой огрели. Она опустила руки и отшатнулась к двери.
— Вон пошла! Чтобы духу твоего не было!
Тетка шмыгнула за дверь. Откуда-то из коридора донесся ее голос:
— Домой не приходи, Мурашко, не пущу! Живи тут со своей блядью!
Хлопнула входная дверь.
— Одевайтесь, Виктория Петровна! — сказал экстрасенс устало и вышел. Когда Вика, приведя себя в порядок, заглянула в соседнюю комнату, он сидел за столом и курил, пуская дым к потолку. Вика с удивлением рассмотрела в его пальцах сигару — длинную и толстую.
— Извините! — сказала она. — Неприятно, что так вышло.
— Ерунда! — махнул он рукой. — Когда-нибудь бы да случилось: не сегодня, так через месяц. Оно, может, и к лучшему. Проходите, присаживайтесь!
Вика вошла в комнату и устроилась на стуле напротив.
— Так бывает, если не дружишь с головой, — продолжил он. — Увидал на кассе в гастрономе симпатичную девочку, познакомился и женился. И где только мозги были? Скоро выяснилось, что чужие люди. У нее одни интересы, у меня другие, и они не пересекаются. Но теперь все, баста! — он сжал в кулак левую ладонь. — Вам, наверное, это сложно понять.
— Почему? — Вика пожала плечами. — Сама в разводе. Та же история, хотя несколько другая — муж изменял.
— Козел! — хмыкнул экстрасенс.
— Кто? — не поняла Вика.
— Муж ваш. Клинический идиот! Изменять такой женщине!
Вика смутилась, и вдруг коротко рассказала свою историю.
— Собрала вещи ушла, — закончила она.
— Вот и я так сделаю, — кивнул экстрасенс. — Завтра. Сегодня не получится — не впустят. Ничего, что я курю?
— Нет, — покрутила она головой. — Запах приятный.
— Кубинская, — он продемонстрировал сигару. — Стоит копейки. Буржуи большие деньги платят, а у нас еще недавно было — бери, не хочу. С табаком сейчас беда, курильщики мучаются, но мне удалось раздобыть. Сигары, чтоб вы знали, безопасны для здоровья в отличие от папирос и сигарет.
— В первый раз слышу, — удивилась Вика.
— Точно! — подтвердил он. — Один доктор медицинских наук проводил исследование. Я читал его книгу. У сигар щелочной дым, им невозможно затянуться, оттого никотин и смолы в организм не попадают. Остается вкус и аромат. Кстати, не хотите выпить? Составьте компанию.
— Составлю! — согласилась Вика. Она чувствовала себя неловко. Какими бы не были отношения экстрасенса с женой, она стала причиной их размолвки. Невольно, но все же.
Он положил сигару в пепельницу, встал и вышел. Обратно появился с бутылкой коньяка и двумя рюмками в руках. Поставил их на стол, вытащил из початой бутылки пробку и наполнил.
— Чувствуете аромат? — спросил, присаживаясь на свой стул. — Даже к носу подносить не нужно. А ведь не марочный — «Арарат», пять звездочек. И куда только исчезнет?..
Он вздохнул, взял свою рюмку и отпил. Вика последовала его примеру. Ароматная, обжигающая жидкость скользнула в пищевод и растеклась теплом в желудке.
— Вкусно?
— Да, — кивнула она. — Хотя слишком крепко для меня.
Он извлек из ящика стола коробку конфет и положил перед ней, предварительно сняв крышку.
— Зажуйте!
— А вы?
— Не люблю сладкое. Да и вкус коньяка испортит. Не стесняйтесь!
Вика взяла конфету и откусила. Вкусно! Он вновь отпил из рюмки, затем обмакнул кончик сигары в коньяк и сунул ее в рот. Пыхнул дымом.
— Хорошо! — сказал, откинувшись на спинку стула. — После рабочего дня выпить рюмку, закурить сигару и наслаждаться, зная, что у тебя все получилось, — кайф.
— Почему вы отказываете другим взрослым? — спросила Вика. Она слегка захмелела и перестала стесняться. — Утром возле меня стоял литовец…
— Безнадежно! — махнул он рукой. — Исцелению поддается то, что еще живо. У него почки мертвые. Думаете, не пробовал? Я ведь вижу, что внутри у человека. Кладу ладонь на больной орган, вернее, его проекцию, и всплывает картинка. Цветная. Если орган здоров, то он синий или голубой, если воспален или не в порядке, — красный и полыхает жаром. Чем больше поражен, тем жар сильнее. Я его ощущаю. Мертвый орган жаром не отдает, он черный. И еще. Чем старше человек, тем труднее его исцелить. Потому и работаю с детьми.
— Но вы бы могли…
— Нет! — покрутил он головой. — Если пройдет слух, что исцеляю взрослых, да еще, не дай Бог, с онкологией… Меня разорвут на мелкие кусочки. Думаете, литовец первый? Кто только не обращался, чего только не сулили! Новую «волгу», кучу денег, даже квартиру. Когда жареный петух клюнет, ничего не жалко.
— Кстати о деньгах, — сказала Вика. — Сколько я должна?
— Нисколько.
— Это неправильно, — нахмурилась Вика. — Другие платят.
— У них есть такая возможность, у вас — нет.
— Почему? — обиделась она.
— Сколько у вас с собой? — спросил он.
— Двести рублей.
— У меня минимальный тариф — пятьсот.
— Могу заплатить частями. Двести — сейчас, остальные — потом.
— Бросьте! — махнул рукой. — Не помню, сколько у меня на сберкнижке, но ваших денег даже не замечу. Не парьтесь!
«Почему я должна париться? — удивилась Вика. — Мы не в бане. О чем это он? Ладно…»
— Не люблю оставаться в долгу, — сказала, помедлив. — Вам, ведь, негде ночевать, так?
— Разве что здесь, — улыбнулся он. — На столе. Дивана, как видите, не завезли. В гостинице без паспорта не поселят, а он — в квартире. Есть друзья, но не хочется их напрягать. Поздно. О таком договариваются заранее.
— Ночуйте у меня, — предложила Вика. — Квартира однокомнатная, но места хватит.
— Вы это серьезно? — сощурился он.
— Разумеется. Я лишила вас ночлега, так что компенсирую. Заодно накормлю. Я много наготовила. Бутерброды — это вкусно, но горячую пищу не заменят. Как врач это говорю.
— Принято! — кивнул он. — Далеко живете?
— В Серебрянке.
— Я сейчас, — он встал и вышел. Вика услышала звук накручиваемого диска телефона. Затем — его голос: — Николаевич? Добрый вечер. От ужина не оторвал? Хорошо, что уже. Нужно подбросить в Серебрянку. Когда будешь? Жду. Приедет через пятнадцать минут, — сообщил, заглянув в комнату. — Допиваем коньяк и выходим на крыльцо.
Так и поступили. Грязную посуду оставили на столе. «Маша помоет», — буркнул экстрасенс. Перед тем как выйти, он заглянул в какой-то закуток в конце коридора и вернулся с пластиковым пакетом в руках. В нем что-то позвякивало. Они вышли на крыльцо, спутник запер дверь и, попросив Вику подождать, сходил к стоящей неподалеку будке телефона. Еще не стемнело, и Вика видела, как он снял трубку, бросил в аппарат монету и стал накручивать диск.
— Сдал офис на сигнализацию, — пояснил, вернувшись.
«Почему он говорит „офис“? — удивилась Вика. — Не „контора“ или „помещение“? Мы ведь не в Америке». Размышления прервали подкатившие к подъезду белые «жигули». Водитель открыл дверцу и поздоровался.
— Знакомься, Николаич, Виктория Петровна, — представил ее экстрасенс. — Она скажет, куда ехать. А это Николай Николаевич, мой сосед по дому и ходячий автомобильный справочник.
Сосед довольно улыбнулся. Вику усадили на заднее сиденье, Экстрасенс устроился рядом с водителем. Вика назвала адрес, и они поехали. Дорогой мужчины говорили об автомобилях, «ходячий автомобильный справочник» убеждал, экстрасенс крутил головой.
— Иномарку не найдешь! — убеждал водитель. — Ну, а купишь — встанешь колом. Запчастей-то нет.
— Скоро будет валом, — не соглашался экстрасенс.
Как поняла Вика, он собирался купить автомобиль, и сейчас выбирал подходящий. «Ничего себе запросы! — подумала удивленно. — „Жигули“ и Волга“ не нужны, про „Москвич“ и „Запорожец“ слышать не желает. Мой бывший свекор на „Волге“ ездит и радуется. Так он генерал!»
Доехали они быстро. Выходя из машины, экстрасенс сунул водителю купюру, тот спрятал ее в карман.
— Желаю приятно провести вечер! — сказал на прощание. Экстрасенс погрозил ему пальцем. Николаич улыбнулся и захлопнул дверцу.
Они вошли в подъезд, поднялись на лифте на седьмой этаж, Вика открыла дверь и пропустила гостя вперед.
— Ого! — воскликнул тот, втянув носом. — Какой запах! Виктория Петровна, у меня слюнки текут.
— Мойте руки! — улыбнулась Вика. — Ванная там. Накормлю.
Она прошла в кухню, зажгла газ под утятницей — еду следовало разогреть, и стала сервировать стол. Экстрасенс явился следом с бутылками в руках. «Это они звякали в пакете», — догадалась Вика.
— Штопор и бокалы найдутся? — спросил с порога.
— В шкафчике, — указала она.
Пока Вика хлопотала, гость открыл бутылки и разлил их содержимое по бокалам. Себе — коньяку, ей — красного вина.
— Коньяк для вас слишком крепкий, так что отыскал в запасах, — пояснил, перехватив ее взгляд, устремленный на бутылку. — Если верить этикетке, французское, да еще бордо. Правда, ординарное. Не помню, кто принес. Сойдет?
— Да, — кивнула Вика, а сама подумала: «Ну и барин! Французское ординарное ему не нравится. Я вот никакого не пробовала».
— Знаете французский? — поинтересовалась.
— Плохо, — покрутил головой он. — Английский и немецкий — свободно: говорю, читаю и пишу.
«Ничего себе! — подумала Вика. — Это что ж он закончил?» Как большинство выпускников советских вузов иностранным она не владела, хотя прилежно учила.
Тем временем утятница согрелась, Вика сняла крышку и выложила на блюдо истекающие жиром картофельные оладьи. Поставила его на стол.
— Колдуны! — воскликнул гость. — Любимое блюдо. Что вы со мной делаете, Виктория Петровна? Ведь не встану, пока все не съем.
— Угощайтесь! — улыбнулась Вика. Похвала была приятна. Она подцепила вилкой и положила ему в тарелку «колдун», полила его сметаной, затем взяла себе и присела на табурет. Он поднял бокал.
— Уважаемая Виктория Петровна! — сказал, приняв строгий вид. — Я впервые у вас в доме и считаю нужным представиться. Итак, Михаил Иванович Мурашко, тридцать пять лет. По образованию инженер, выпускник МВТУ имени Баумана.
«Ого! — мысленно присвистнула Вика. Об этом вузе она слышала только хорошее. — Вот откуда у него знание языков. А на тридцать пять он не выглядит совсем».
— Работал на тракторном заводе, — продолжил гость, — затем — журналистом в газетах и преподавателем в БГУ, откуда уволился на днях. В настоящее время — председатель правления кооператива «Биоэнергетика». Чем занимаюсь, знаете. Что еще? Женат, но теперь это ненадолго.
Он внезапно глянул на свою руку с бокалом, поставил тот на столешницу, встал, стащил с пальца обручальное кольцо и выбросил его в открытую форточку. Вика только ахнула. Оно же золотое!
— Вот и все! — сказал гость, присаживаясь обратно. — Ваш черед.
— Виктория Петровна Комарик… — начала Вика, но Михаил вдруг расхохотался. Она насупилась.
— Извините, — он прижал руку к сердцу. — Удержаться не смог: мурашка и комарик за одним столом.
Вика, осознав комизм ситуации, фыркнула, а затем тоже рассмеялась.
— Остальное знаете, — завершила представление. — Мединститут, замужество, развод. Ординатор Минской областной клиники.
— Предлагаю без отчеств, — сказал он. — А то достали. Раньше студенты в БГУ, теперь пациенты — все «Михаил Иванович» да «Михаил Иванович»…
— В клинике так же у меня. Старухой себя чувствуешь, — кивнула она. — Принято! Можно и на «ты».
— Вот за это и выпьем! — Он поднял бокал.
Ужин прошел замечательно. Они выпивали, ели, Михаил шутил, рассказывал анекдоты. Знал он их великое множество. Вика хохотала до изнеможения. Никогда прежде ей не доводилось бывать в компании со столь интересным человеком. С таким в гости ходить опасно: мигом перетянет внимание на себя, очарует всех — в первую очередь женщин. Отбивай потом! «Это с чего вдруг я считаю его своим? — спохватилась Вика. — Мы всего лишь знакомы». Но второе «я» не согласилось и стало рисовать картины одна прелестнее другой. «Уймись! — попыталась урезонить его Вика. — Так нельзя». «Дура! — ответило подсознание. — Не упускай шанс! Видишь, как смотрит на тебя? Однозначно запал. Хватай и тащи его в постель! Тем более, что теперь можно — исцелили. Не то будешь локти кусать!»
В смятении Вика глянула на часы: половина одиннадцатого. Он заметил ее движение.
— Завтра рано на работу?
— Нет, — покачала она головой. — У меня отгулы. А тебе?
— В девять первый пациент, — Он встал. — Спасибо за угощение, Виктория. Теперь в душ и спать. Постели мне где-нибудь на полу.
— Вот еще! — фыркнула она. — У меня диван-кровать, поместимся. Вроде не сильно толстые.
Михаил рассмеялся. Она отвела его в комнату, где разложила и застелила диван. Дала ему чистое полотенце и новую зубную щетку. Указав на стул, на который можно повесить одежду, вернулась на кухню. Моя посуду, слышала, как он плещется за стенкой. Потом в ванной затихло. Покончив с посудой, Вика отправилась в прихожую, где разделась, накинув вместо блузки и юбки халатик. В ванной ополоснулась, почистила зубы и отправилась в комнату. Встав на пороге, присмотрелась. Михаил лежал у стены, отвернувшись. Вика скинула халатик и полезла под одеяло. В следующий миг сильные руки схватили ее и потащили к себе. Вика пискнула.
— Что ты? — удивленно спросил он.
Она уперлась ладонями в его грудь:
— Не надо!
Вика ожидала, что он станет приставать, и была к этому готова. Но чтоб так сразу?
— Ты еще скажи, что мы едва знакомы! — хмыкнул он.
— Разве не так?
— Эх, Викуся! — вздохнул он. — Вот увидел тебя утром и сердце замерло. Песню вспомнил. «Лишь позавчера нас судьба свела, а до этих пор, где же ты была? Разве ты прийти раньше не могла? Где же ты была, ну, где же ты была?» — пропел он вполголоса.
— Сколько дней потеряно! Их вернуть нельзя! Падала листва и метель мела. Где же ты была? — подхватила она. — Хорошая песня.
— Это про меня, — сказал он. — Про нас с тобой. Разве не понятно? Для кого я целый вечер распинался? На ушах ходил, чтоб понравиться.
— Это правда? — дрогнувшим голосом спросила она.
— Нет, вру! Я ведь напросился на ночлег. Целую сцену разыграл. Думаешь, не к кому пойти? — Он хмыкнул. — Та же Тома, мать Маши, с удовольствием приютила бы. И друзей полно, любой бы принял знаменитого экстрасенса, да еще с коньяком.
— А жена твоя не случайно появилась? — насторожилась Вика.
— Вот ее не ждал, — хмыкнул он, — но хорошо, что так вышло. Иначе ты меня к себе не пустила бы.
— Это точно! — подтвердила Вика. — С женатым — ни за что!
— Но теперь я холостой. Согласна?
— Я об этом подумаю, — сказала Вика. — Посмотрю на твое поведение.
Она не удержалась и хихикнула.
— Нет, комарик, не улетишь! — засмеялся он и привлек ее к себе. В этот раз она не сопротивлялась. — Угодила в паутину, не выпутаешься. Я хоть не паучок, но не выпущу.
— Может я не хочу выпутываться? — сказала Вика.
— Так бы сразу, — Он коснулся губами ее виска. — А то «нельзя»! Можно и нужно. Ну, что, солнышко? Ты моя женщина, а я — твой мужчина? Навсегда. Согласна?
— Да! — прошептала она.
В следующий миг его губы нашли ее губы, и Вика провалилась в блаженство.

Глава 7

Проснулась Вика рано. Но не так как уже привыкла — одна-одиношенька в постели. В этот раз голова ее покоилась на мужском плече, а сама она прижималась к сильному и горячему телу. Это было непривычно и сладко одновременно.
За окном светло. Шторы не могли сдержать напор солнечных лучей, и в комнате стоял мягкий, приятный полумрак. Вика зажмурилась и стала вспоминать события ночи. Все пошло не так, как она ожидала. Миша не стал наваливаться на нее, а принялся ласкать руками и губами. Те проникали в самые заветные места, и Вика погрузилась в усладу. Хотелось только одного: чтобы это длилось бесконечно. Волна страсти захватила ее, в этот миг их тела соединились.
— Обними меня! — прошептал он. — Руками и ногами.
Вика подчинилась. Он подсунул руки ей под плечики, прижал к себе и впился в губы долгим поцелуем. Это оказалось еще слаще, хотя, казалось, куда больше? Он стал двигаться, все больше ускоряясь, поток блаженства переполнил ее, а затем словно прорвался.
— А-а-а! — закричала Вика. — А-а-а!..
Тело ее выгнулось и забилось в судорогах. Это продолжалось несколько мгновений, а потом волна блаженства схлынула, оставив слабость и умиротворение. Он выпустил ее из объятий и прилег рядом.
— Ну, ты и крикунья! — сказал, поцеловав в висок. — Соседей наверняка переполошила.
— Извини, — смутилась она. — Сама не знаю, что нашло. Никогда такого не случалось.
— Это называется оргазм, — просветил он. — Странно объяснять это врачу.
— Знаю, — обиделась Вика. — Но у меня не было. Ни разу.
— Вот козел! — выругался он, и Вика догадалась, в чей это адрес. — Бедный мой комарик! — Он прижал ее к себе. — Отныне будет иначе. Ты будешь стонать и корчиться, кричать и умолять о пощаде. Только не дождешься — я жестокий.
— Не ври! — Вика чмокнула его в плечо. — Ты нежный и ласковый. Большой и добрый Миша-медведь.
— Ошибаешься! — возразил он. — Я суровый. Сейчас докажу. Готова?
— Соседи же услышат…
— Пусть завидуют! — хмыкнул он и прижал ее к себе.
Все повторилось. Опять Вика стонала и трепетала, пока не сорвалась на крик. В этот раз он заглушил его долгим поцелуем. Его язык проник ей в рот вытворял там невесть что, но это оказалось слаще, чем в первый раз. А потом Вика уснула — сразу, как будто кто отгородил ее от окружающего мира черной, непроглядной шторой. И сейчас, вспомнив происшедшее, она ощутила желание, да такое сильное, что заныло в паху — там, где еще раньше селилась боль. «Стыдно! — одернула себя Вика. — Вожделею, как распутная девка. Это тем все мало!» Однако упрек не помог, желание не пропало.
Она повернула голову. Миша спал, глубоко дыша. Вика положила ладошку ему на живот и почувствовала, как тот подымается и втягивается. «Дышит правильно, — оценила. — Нижней частью легких. Тренирован. Да и тело у него на удивление мускулистое, без жира. Спортсмен? Интересно, чем занимался? Бокс, борьба? Для легкоатлета слишком крупный. Хотя движется легко, будто перетекает с места на место. Скорее всего борьба…»
Как секретарь комсомольской организации факультета Вика много раз организовывала спортивные соревнования, и сама участвовала в них. Без особого успеха, впрочем, но не это главное. Комсомольцы не должны видеть вожака исключительно на трибуне. Со спортом она так и не подружилась, а вот с физкультурой — да. Ежедневно делала зарядку, бегала трусцой, потому и не расплылась к своим годам, как многие сверстницы, выскочившие замуж и родившие детей. Может оттого, что их у нее нет? «Мы, кстати, не предохранялись! — спохватилась она. — Он не предложил, а я забыла. Ерунда! — подумала мгновением спустя. — Ничего не будет. Я болела, менструальный календарь сбился».
Она убрала руку с живота Миши, приподнялась и, опершись на локоть, стала рассматривать его лицо. «И почему решила, что у него оно простоватое? — удивилась минутой спустя. — Скорей мужественное. Он, несомненно, красив, кого-то из артистов напоминает. Олялина? Нет. У того слишком суровый облик. Абдулова? Тот сладкий. Янковского? Не такое интеллигентное лицо. Киндинов? Пожалуй. Близнецами их не назовешь, но скажи, что братья, поверят».
Она не удержалась и чмокнула его в нос. Веки Миши дрогнули. В следующий миг сильные руки сгребли Вику, и она оказалась на нем сверху.
— Меня, кажется, комарик укусил? — грозно спросил он.
— Комариха, — уточнила Вика. — Комары-самцы кровь не пьют, только самки. Мы такие! — Она приняла грозный вид.
— Для тебя — хоть последнюю каплю! — улыбнулся он. — Сердечко ты мое! Птичка нежная, ласточка белокрылая…
Он стал целовать ее, шепча нежные слова, и на Вику накатило блаженство. Его руки и губы вновь ласкали ее тело, пока они, наконец, не слились. В этот раз он был нежен, осторожен и нетороплив в движениях, что не помешало ей переполниться страстью и излиться в крике. Она удержала его внутри, своевременно прикусив губу. Опустошенная и расслабленная, мгновение лежала, переживая случившееся, а затем зашарила под подушкой.
— Держи! — он протянул ей полотенце. Вика сунула его в промежность и зажала бедрами.
— Надо будет таблеток купить, — сказала. — Ведь не предохраняемся.
— Охота травить себя всякой гадостью, — хмыкнул он. — Они ведь гормональные. Разнесет, как мою бывшую супругу, она на них сидела. И, главное, зачем? Беременей и рожай, тем более, пора.
— Ты серьезно? — напряглась Вика.
— Нет, шучу! — нахмурился он. — Забыла, что вчера сказал? Ты моя женщина. Вот разведусь и распишемся. Или ты против?
— Мы едва знакомы, — слабо возразила Вика. Услышанное ошеломило ее.
— Как по мне, так более чем достаточно, — возразил он. — Знаешь, как женился мой дед? Пришел в соседнюю деревню постучать в волейбол. До войны это была популярная игра. Команды — смешанные: девушки и юноши. За противников играла бабушка. Постучали в мячик, покричали, после матча дедушка подошел к бабушке и позвал ее замуж.
— А она?
— Согласилась. Он ей тоже понравился. Назавтра собрала вещи и перебралась к мужу. До войны с этим было просто: ЗАГС считался не обязательным. Детей регистрировали, потому что без этого никак, а вот брак не всегда. Свадьбу справили простую, деревенскую. Вместе прожили долгую жизнь. Дед умер пять лет назад, бабушка в прошлом году. Сердце отказало, ей за восемьдесят было… Я в деда.
— Один раз ты уже поспешил и ошибся! — напомнила Вика и прикусила язычок.
Он не обиделся.
— Было, — кивнул. — Но с тех я многое видел и научился разбираться в людях. Мой жизненный опыт прямо вопиет: эту женщину упускать нельзя! Студентка, комсомолка, спортсменка, — улыбнулся он. — Да еще справная хозяюшка.
— Это ты с чего взял? — удивилась Вика. — Про хозяюшку?
— Элементарно, Ватсон! — улыбнулся он. — Ты ведь не планировала вчера пригласить меня к себе?
— Нет, — кивнула Вика.
— А тут я нарисовался. Захожу, а в квартире идеальный порядок. Ни тебе разбросанных вещей, ни посуды в мойке.
— Надо же! — удивилась Вика. — Разглядел.
— С серьезными намерениями ехал, так что непременно. Я хитрый и расчетливый.
— И к какому выводу пришел?
— Что ты идеал, мечта мужчины.
— Не перехвали! — фыркнула Вика.
— Такое невозможно. Каждый день буду говорить, какая ты красивая и необыкновенная. И что мне невероятно повезло. Это правда.
— Миша! — дрогнувшим голосом сказала Вика. — Спасибо!
— За что? — удивился он.
— За то, что исцелил, вернув меня к жизни. За то, что появился в ней, да еще такой, о каком я не мечтала. Сильный, умный, добрый. Настоящий мужчина!
— А вот это зря! — хмыкнул он. — Мужчин хвалить вредно — надуваются как индюки. Нас нужно держать в черном теле: ругать, отчитывать и бить. Заведи плетку или хотя бы палку.
— Ты серьезно? — изумилась она.
Он захохотал.
— Миша! — рассердилась она. — Прекрати! Я тебя мало знаю и не могу понять, когда шутишь. Может и замуж звал понарошку.
— А вот это обидно, — насупился он. — Я тут, понимаешь, распинаюсь, а в ответ вижу недоверие. Значит, так, невестушка! Для начала приведем тебя в приличный вид. Бриллианту — надлежащая оправа! — Он снял ее с себя и положил поверх одеяла. Сел рядом. — Так, — заключил, окинув взглядом. — Размер одежды сорок четвертый.
— Сорок шесть, — возразила Вика. — Не учел грудь.
— Точно! — хлопнул он себя по лбу. — Размер второй?
— Два с половиной, — уточнила она и пожаловалась: — Лифчик трудно подобрать: один жмет, другой велик.
— Найдем! — успокоил он. — За границей линейка шире. Объем груди девяносто сантиметров…
— Восемьдесят восемь, — поправила она.
— Талия шестьдесят.
— Пятьдесят восемь.
— Бедра девяносто.
— Девяносто два.
— Рост сто семьдесят.
— Сто семьдесят пять, — поправила Вика и пожаловалась: — С кавалерами на танцах трудно — высокая. Парни не хотели приглашать, потому что многие ниже. Особенно, когда я на каблуках.
— Это не беда, — отмахнулся он. — Мужчина у тебя есть, а с другими танцевать нефиг. Продолжим?
— Да! — кивнула Вика. Ей понравилась игра. Называя параметры ее фигуры, Михаил всякий раз гладил и целовал означенные места.
— Размер ноги тридцать семь.
— Наконец-то угадал! — засмеялась Вика.
— Для твоего роста маленькая ступня, — заключил он и, погладив пальчики на ее ногах, прилег рядом. — Ты у меня идеально сложена, Викуся. Жаль скрывать такую красоту одеждой.
— Без нее ходить не разрешат, — улыбнулась Вика.
— Дома будешь, — согласился он. — А я буду любоваться.
— Вот еще! — засмеялась она. — Захочешь — покажу! И потрогать дам. А теперь смотри сюда! — она указала на настенные часы. — Восемь. У тебя когда первый пациент?
— В девять.
Он вскочил и стал торопливо одеваться. Вика последовала его примеру. Спустя четверть часа, умытые и одетые они сидели за столом и завтракали. Перед этим Михаил позвонил все тому же Николаичу и попросил приехать к половине девятого.
— Я ему хорошо плачу, — пояснил Вике. — Николаич — электрик в ЖЭСе, график у него свободный, может выкроить время, чтобы подвезти. У меня он получает больше, чем на работе.
Николаич не подвел. Знакомые белые «жигули» подкатили вовремя. Вика напросилась ехать вместе — не хотелось расставаться. Похоже он испытывал то же, поскольку в ответ кивнул. В этот раз они забрались на заднее сиденье: Миша обнимал ее за плечи, а Вика положила ему голову на плечо. Водитель поглядывал на них в зеркало заднего вида и улыбался.
На лавочке у крыльца офиса их ждала женщина с мальчиком лет девяти, сидевшем в инвалидной коляске. Завидев их, она вскочила.
— Здравствуйте, Михаил Иванович!
— Через пять минут, — сказал Миша. — Я выйду и помогу закатить коляску.
— Спаси вас Бог! — закивала женщина.
Маша-секретарша оказалась на месте.
— Виктория Петровна будет мне сегодня помогать, — пояснил Михаил, поздоровавшись. — Она врач. Халат для нее найдется?
— В шкафу! — буркнула Маша, наградив Викторию неприязненным взглядом.
— Спасибо, — поблагодарила Вика, с трудом удержавшись от желания показать девчонке язык. Вредная малявка!
Они накинули халаты. Шапочка Вике оказалась велика, и она не стала ее надевать. Халат обвисал на плечах и закрывал колени, но хоть такой. Михаил сходил за пациентом, и они приступили. Вернее, приступил он, Вика стояла рядом и наблюдала. Увиденное поразило ее. Она не имела дела с больными ДЦП, но из институтского курса знала, что это неизлечимая болезнь. Долгая и тяжелая реабилитация частично купирует симптомы, но это даже не паллиатив — к полноценной жизни вернуть пациентов не удается. Сейчас же на ее глазах происходило чудо: скрюченное существо, которое Михаил нес к столу на руках, после исцеления обрело подвижность конечностей. Хотя пользовался ими мальчик неуверенно, Вика поняла, что чудо произошло. Ребенок станет ходить и обслуживать себя сам. В армию его не возьмут, но в стране найдется работа и для такого. Бухгалтер, фармацевт, даже учитель. И еще она увидела, как выматывается Михаил. Завершив исцеление, он проводил пациента и его мать, после чего тяжело опустился на стул. Вика подошла сзади, обняла его шею и чмокнула в макушку.
— Случай сложный, — пожаловался он. — Поражена кора головного мозга. На таких выматываюсь в хлам. Сейчас бы чайку!
— Сделаю! — сказала Вика и пошла хлопотать, заслужив еще один неприязненный взгляд секретарши. Через пять минут горячий, ароматный чай исходил паром в чашках. Михаил набросился на бутерброды, она предпочла конфеты.
— Схожу домой, заберу вещи, — сказал он после чаепития.
Вика напряглась. А что, если жена ждет его в квартире? Вдруг они помирятся, и тогда то, что она себе намечтала, окажется воздушным замком? Виду она, однако, не показала, молча стала собирать посуду со стола.
Михаил вернулся спустя полчаса с сумкой в руках.
— Все, что нажито непосильным трудом, — сказал, бросив ее на пол. — Белье, туалетные принадлежности, кое-что из одежды. Остальное брать не стал — новое куплю. Книг жалко, только их не утащить, — он вздохнул. — Забрал лишь справочник практикующего врача.
— Зря, — сказала Вика. — У меня он есть.
— Не подумал, — повинился он. — Не привык еще, что живу с врачом.
— Жена дома была? — не удержалась Вика.
— На работе. Написал ей записку. «Ухожу, квартиру оставляю тебе, на развод подам сам».
— Есть знакомый адвокат, — предложила Вика. — Меня с мужем разводил. Сделал быстро и хорошо. Номер телефона у меня сохранился.
— Замечательно! — сказал он. — Обязательно позвоню.
До полудня они приняли еще одного пациента, а потом сходили на обед в кафе. То располагалось неподалеку и носило странное название «Диалог». Неизвестно, кто и как его там вел, но кормили в «Диалоге» неважно. Распробовав бифштекс, Вика сдвинула его вилкой к краю тарелки, ограничившись жареным яйцом и картофельным пюре. А вот Миша буквально подмел все.
— После исцеления у меня жор, — объяснил. — Очень много сил уходит. Только все равно засада. Больше трех пациентов в день исцелить не получается, а желающих сотни. Маша на ноябрь записывает, хотя работаю без выходных. Загнал себя в колесо, и не знаю, как выскочить. Сократить прием? Детей жалко. Ты же видела: я для них как бог. И к деньгам привык, на зарплату в сто пятьдесят рублей ни за что не вернусь. И вот что делать? — он развел руками.
Вика на мгновение задумалась. Половины дня ей хватило, чтобы понять: прием у него организован скверно. Кустарщина, знахарство, а не лечение. Сказать? Обидится. Но и молчать нельзя. Ей не нравится видеть его после трудного сеанса. Он просто убивает себя. И Вика решилась:
— Тебе обязательно чувствовать себя богом?..

* * *

В прошлой жизни я часто шел напролом. Чувствуя сопротивление, увеличивал напор, но от цели не отказывался. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас…» Звучит красиво и романтично, но на деле глупо: судьбу не сломаешь. Жизнь — штука приземленная, упрямых не любит. Била она меня больно — и не раз. Достаточно вспомнить Галю… Потому в этом времени я не стал ерепениться — пусть идет, как сложится. Обнаружил у себя дар — буду пользоваться. Получилось с Машей — занимаюсь ДЦП. Оседлав волну, я отдался ее воле в глубине души надеясь, что она вынесет к нужному берегу. Так случилось: волна прибилась к берегу, и на нем встретилась Вика…
У любого мужчины есть идеал женщины. Кто-то любит полных, а другой — худых, кто-то не выносит глупых, а другой их обожает. Был такой идеал и у меня. Стройная, красивая женщина с безупречной фигурой, но при этом умная и деятельная. Чтоб не только переспать или борщ сварить, но еще соратница. Идеал на то и идеал, чтобы существовать в воображении. В прошлой жизни я таких женщин не встретил. Где-то они были, но вращались в недоступных мне кругах. Ты ведь тоже должен представлять для нее интерес. Умницы и красавицы на дороге не валяются…
Беглый взгляд, брошенный на Вику, заставил сердце сжаться. Овальное лицо с бархатными карими глазами, высокий лоб, атласные брови, аккуратный носик и пухлые губы. Густые каштановые волосы острижены до плеч. Высокая грудь, развитые бедра, узкая талия… Все это идеально вписывалось в мое представление о женской красоте. На пальчиках Вики не обнаружилось обручального кольца, а ее взгляд, обращенный на меня, был заинтересованным: женщины, у которых есть мужчина, так не смотрят.
Оставалось осадить и взять крепость. С одной стороны, имелось преимущество: у пациенток возникает симпатия к излечившему их врачу. С другой, мешало препятствие в лице Гали. Завести роман с женатым мужчиной в СССР — моветон. Нет, случается, но такой, как Вика, не предложишь. Гордая, цену себе знает. Я размышлял над этим целый день и пришел к выводу: буду говорить правду. Врать нельзя — женщины это чувствуют. Если исцелю, расскажу, как есть. Попрошу разрешения ухаживать, разведусь с Галей, а потом будем решать. Бог или судьба помогли: в офис принесло жену, объяснения не потребовались. По лицу Вики стало ясно, что она подумала. Как мужчина, вроде меня, может жить с подобной стервой? Оставалось, как говорит меченый генсек, углубить и расширить…
Ночь в квартире Вики подтвердила первое впечатление: такую упускать нельзя. Вдобавок к ранее отмеченным достоинствам оказалась отменной хозяйкой и страстной в постели. При этом продемонстрировав неопытность в любовных делах. Уж не знаю, как у нее было с бывшим мужем, но не суметь довести жену до оргазма! Козел безрогий…
Вика продолжала меня поражать. За обедом, когда я пожаловался на горькую судьбину, посмотрела на меня испытующе и, видимо, решившись, спросила:
— Тебе обязательно чувствовать себя богом?
— Поясни, — удивился я.
— Зачем исцелять сразу?
— А как иначе?
— Ты можешь дозировать свое биоэнергетическое воздействие?
— Да, — кивнул я.
— Почему не лечить постепенно, шаг за шагом? Например, взять десяток детей и исцелять их одновременно, понемногу, как делают в клиниках? Там никто не выписывает больного на следующий день. Ты будешь меньше уставать, работать по графику. Появятся выходные дни.
— Думаешь не думал об таком? — возразил я. — Только как осуществить? Принять сразу нескольких детей в офисе не получится — мало места. Найти большее помещение не просто, мне и с этим повезло. В идеале хорошо снять крыло в гостинице, где заселять в номера родителей с детьми. Только не сдадут, узнавал. Гостиниц мало, и они переполнены. Директора на контакт не идут.
Это так. СССР пока жив, и в столицу Белоруссии едут туристы и командированные. Через пару лет поток иссякнет, и тогда хоть всю гостиницу снимай. Но сейчас директора послушно выполняют воли партии, а та не разрешает отдавать дефицитные номера какому-то кооператору.
— Забываешь о клиниках, — возразила Вика. — Коек там хватает и выделить несколько палат или целое крыло под целителя вполне возможно.
— Ну, и кем я там буду?
— Тем же, кем сейчас, — пожала она плечами. — Председателем кооператива «Биоэнергетика», оказывающим нетрадиционные медицинские услуги. Это, к слову, модно. Заключаешь с клиникой договор, она предоставит койки и уход, а ты станешь лечить и получать деньги.
— Клиника потребует делиться, а я не миллионер.
— Ты в какой стране живешь, Миша? — улыбнулась Вика. — В СССР лечение бесплатное. Никто не выставит тебе счет. Если по своей воле решишь доплатить занятому в отделении персоналу, возражать не станут. Только это небольшие деньги. Тридцать рублей в месяц для санитарки — уже в радость. Врачу хватит сотни, медсестре — пятидесяти рублей. Да тебя облизывать станут. У нас ведь зарплаты небольшие, — она вздохнула. — На доплату ты заработаешь за день. Зато никаких хлопот: приехал, поработал с больными и отправился домой.
— А в чем интерес руководства клиники?
— Ты, что, не понимаешь? — удивилась она.
— Нет, — покрутил я головой.
— Слава, милый. Врачи любят ее не меньше артистов. Только у нас свои елочки в лесу. Открыть новый метод лечения или хотя бы способ означает войти в учебники медицины. Будут говорить: «сделать по Мурашко» или, скажем, «по Комарик», — улыбнулась она. — Только постоять возле тебя, а затем описать это в статье и опубликовать в медицинском журнале, означает получить всесоюзную известность, если не мировую. Ведь нигде, насколько знаю, не лечат ДЦП. А теперь представь: ты главный врач минской клиники — рядовой, каких в СССР тысячи. И вот вдруг у тебя — и более нигде, стали исцелять пациентов с неизлечимой болезнью, причем, с гарантированным результатом. Это мировая слава, Миша, со всеми ее приятными последствиями. Увеличенное финансирование, признание в медицинском мире, защита докторской диссертации, звание профессора, уважение коллег, прибавка к зарплате и, возможно, государственная премия. Кто ж от этого откажется? Понял, наконец?
— Что ж, жених согласен, родственники тоже, осталось убедить главного врача, — пошутил я, и вздохнул.
— Это я беру на себя.
— Ты серьезно? — изумился я.
— Семен Яковлевич — умный человек, своей выгоды не упустит. Не сомневайся.
— Еврей?
— По паспорту — украинец, фамилия Терещенко, но в девичестве Коган, — хихикнула Вика. — Все об этом знают, но молчат.
— С евреем может получиться, — согласился я. — Только диссертацию ему — хрен! Писать будешь ты.
— Как скажешь, дорогой! — засмеялась Вика. — Я не против.
— Тебе кто-нибудь говорил, что ты умница? — поинтересовался я.
— Неоднократно! — фыркнула она.
— Они были не правы. Ты не умница… — я сделал паузу и добавил, уловив вспыхнувшую в ее глазах обиду: — Ты гений! Единственный и неповторимый. Самая красивая и умная женщина на Земле!
— Скажешь! — зарделась она.
— Я в этом нисколько не сомневаюсь. И до этого подозревал, но теперь воочию убедился. В долгу не останусь — тебя ждет сюрприз.
— Какой? — заинтересовалась она.
— Не скажу. Но сюрприз приятный.
— Противный! — Вика сделала вид, что обиделась, но потом, не удержавшись, рассмеялась.
Мы вышли из кафе. На улице она взяла меня под руку, и мы шли к офису, как семейная пара.
— Твоя Маша смотрит на меня волком, — пожаловалась она дорогой. — Чем ей не угодила?
— Тем, что якобы заняла ее место. Да, — кивнул в ответ на ее удивленный взгляд. — Маша влюблена в меня. А чего ты хочешь: шестнадцать лет просидела в квартире, сверстников, считай, не видела. А тут дядя Миша, добрый и внимательный. Меня еще угораздило шутить, называя ее невестой. Думал поддержать девушку, повысить ей самооценку. Она это понимала — до тех пор как исцелил. Начала ходить — появилась надежда. Теперь не знаю, что делать.
— Я с ней поговорю, — предложила Вика.
— В волосы друг другу не вцепитесь?
— Не бойся! — улыбнулась она. — И вообще… Кто-то называл меня гением. Отказываешься от своих слов?
— Нет! — поспешил я.
— То-то! — улыбнулась она.
Маша встретила нас хмурым взглядом. Нисколько не смутившись, Вика принесла из комнаты стул и уселась напротив секретарши.
— Нам нужно поговорить, Маша, — сказала, улыбнувшись. — Ты, наверное, думаешь: что здесь делает эта тетка? Объясню: мы с Михаилом решили пожениться. Как только разведется с нынешней женой.
— А я?
Лицо Маши перекосилось, и она заплакала.
— Что ты, девочка?
Вика отерла с ее щек слезы.
— Он меня замуж звал, — всхлипывая, заговорила Маша. — Говорил, что я его невеста. А сам…
— Что ты хочешь от мужчины? — вздохнула Вика. — Они глупые, и шутки у них дурацкие. Ты сама подумай: какой из него муж? Сколько ему лет, знаешь?
— Тридцать пять, — продолжая всхлипывать, ответила Маша.
— А тебе семнадцать. В дочки годишься. А теперь представь: через десять лет ему стукнет сорок пять. Полысеет, брюхо отрастит — мужики все такие. Тебе понравится?
— А вам? — с подозрением спросила Маша.
— Мне некуда деваться, двадцать семь лет.
— Старуха! — фыркнула Маша.
— Вот-вот, — подтвердила Вика. — Потому и согласилась.
— Вы красивая, — вздохнула Маша.
— Это ненадолго, девочка. Через десять лет эти щеки обвиснут, — Вика коснулась своего лица. — На лбу появятся морщины, талия заплывет, и станем с ним два сапога пара, — она обличительно ткнула в меня пальцем. — А вот ты и сейчас хороша, а через два-три года превратишься в настоящую красавицу. Все мальчики будут твои. Кем хочешь стать?
— Артисткой.
— Тогда вся страна ляжет у твоих ног. Мужчины станут засыпать тебя письмами, а ты не станешь их читать. Вот еще! Зачем, когда в поклонниках артисты, самые красивые и талантливые?
— Вы считаете, так будет?
Лицо Маши выражало недоверие и восторг одновременно.
— Помянешь мои слова. Ну, что, не сердишься?
— Нет, — вздохнула Маша. — Вы хорошая.
— Молодец! — Вика чмокнула ее в щеку, подхватила стул и отнесла его в комнату. Я устремился следом.
— Ну, ты и психолог, солнышко! — сказал, притворив за собой дверь. — Поражен.
— Поработаешь в клинике, сам таким станешь, — грустно улыбнулась Вика. — Пациенты — они как дети. Капризничают, требуют к себе внимания, обижаются, если уделишь его недостаточно. С детками еще легко, а вот взрослые могут жалобу написать. Хорошо еще главному врачу, а то — и в Минздрав. Там прочтут и назначат проверку. Ладно, дорогой, что у нас дальше?
— К трем привезут пациента. Исцелю его — и свободен. Отвезу тебя к одной женщине.
— Это к кому? — насторожилась она.
— Сюрприз! — покрутил я головой.
— Нет, все-таки противный! — вздохнула она…

* * *

В этот раз Николаевич отвез их в центр города, где остановился у дома с лепниной на фасаде. Михаил попросил его подождать, а сам завел Вику в ближний подъезд. Дверь в квартиру им открыла женщина лет сорока, кряжистая и некрасивая.
— Здравствуй, Клара! — улыбнулся ей Михаил. — Знакомься! Это Виктория, моя будущая жена.
— А?.. — попыталась что-то спросить Клара, но поспешно умолкла.
— Вику нужно одеть и обуть, — как ни в чем не бывало продолжил Михаил, — начиная от белья и колготок. Платья, юбки, кофточки — что понравится, подойдет по размеру и сезону. Добавь спортивный костюм и кроссовки… Что еще? — задумался он. — Вокмен есть?
— Найду, — пообещала Клара.
— К нему пару кассет с записями.
— Что такое «вокмен»? — спросила Вика.
— Портативный аудиоплеер фирмы «Сони», — пояснил Миша. — Выход звука на наушники. Вешаешь на пояс и бежишь, слушая музыку. Так легче переносить нагрузки. Я могу обойтись, а тебе в самый раз. Да! — посмотрел он на Клару. — Цен ей не называть, возражений не слушать. Бюджет не ограничен. Я сейчас отскочу на Комаровку, кое-что прикуплю, по приезду рассчитаюсь. Вопросы?
— Нет, — ответила Клара, взяла Вику за руку и повела в комнату.
Дальше началось безумие. Клара охапками притаскивала в комнату пакеты с одеждой и бельем, коробки с обувью, бросала их на диван, после чего заставляла Вику примерять. Она опомниться не успела, как хозяйка отложила для нее джинсовый сарафан и такое же платье с длинным рукавом. Еще юбку и невероятно нарядную белую блузку с кружевами. Бросила поверх стопки вязанную кофту-кардиган черного цвета с крупными желтыми цветами.
— Вечерами уже холодно, — заметила при этом.
Затем наступил черед обуви. Вика стала обладателем невероятно красивых босоножек коричневого цвета, кремовых туфель-лодочек и белых кроссовок с тремя красными полосками по бокам. «Адидас», — пояснила Клара. К кроссовкам прилагался белый же спортивный костюм с красными полосами на брюках и рукавах курточки, а еще футболка с надписью «Adidas» на груди. Плюс небольшая картонная коробка — тот самый «вокмен».
Затем наступил черед белья. Колготки, трусики, бюстгалтеры. Последние Вика примерила. Сели замечательно. Тут уж сама попросила три штуки: белого, телесного и черного цвета — на все случаи жизни. Завершив примерку, Клара сгрузила отобранные вещи в красивые пластиковые пакеты, вынесла их в прихожую и отвела Вику на кухню. Там включила портативный цветной телевизор и, пока Вика наблюдала за трансляцией заседания Верховного Совета, села за подсчеты, заглядывая при этом в тетрадку и набивая цифры на электронном калькуляторе.
— М-да! — сказала, завершив.
— Сколько там? — спросила Вика.
— Михаил велел не говорить, — улыбнулась Клара. — Но немало. Как тебе удалось?..
Она не договорила, но Вика догадалась.
— Пришла к нему на прием. Он меня исцелил.
— Меня тоже, — кивнула Клара. — Гипертония замучила, давление скакало. А он положил руку сюда, — она коснулась головы, — после сюда, — рука переместилась ниже груди, — подержал немного, все прошло. С тех пор чувствую себя молодой. Кудесник! Повезло тебе, девочка, даже не представляешь как! Молодой, красивый, с уникальным даром. И не жадный. Не то видела я…
Она поджала губы. В этот миг в дверь позвонили, Клара побежала открывать. Воспользовавшись моментом, Вика встала и глянула на экран калькулятора. Цифра, горевшая на экране, ошеломила ее. Три с половиной тысячи рублей! Ее зарплата за полтора года! Он с ума сошел!
Михаил же, войдя вместе с Кларой, спокойно отсчитал деньги и заметил телевизор.
— Сколько стоит бубнилка? — спросил, указав на него пальцем.
— Тысячу двести, — не замедлила с ответом Клара.
— Так не новый! — возразил Михаил. — Клара, обижусь!
— Забирай за тысячу, — вздохнула хозяйка квартиры. — Хотя телевизору год всего, и это «Сони».
— Держи! — Михаил вручил ей деньги и посмотрел на Вику. — Ну, что, милая, домой? Есть хочу!
В квартире они оставили пакеты в прихожей. Миша взял только телевизор, отнес его в кухню, где немедленно включил и пощелкал рукояткой переключения каналов.
— Неплохой прием, — заключил, садясь на табуретку. — Экран маленький, конечно, ну, и бог с ним. Привык, чтоб в кухне что-то бубнело.
— Миша! — не сдержалась Вика. — Сегодня ты потратил кучу денег!
— И что? — удивился он.
— Понимаю, что ты много зарабатываешь, но швыряться направо и налево… Вдруг что пойдет не так? На что жить будем?
— Вон оно что, — кивнул он. — Не волнуйся, Викуся! Во-первых, все у нас будет путем. Заработаю еще. Во-вторых, советские рубли копить нет смысла. Через пару лет превратятся в пыль.
— Ты почем знаешь? — удивилась Вика.
— Я провидец, — улыбнулся он. — Но поверь: так и будет. А сейчас давай поедим. Разогрей борщ, а я настрогаю салат.
Так и поступили. Салат Вике понравился. Мелко нарезанные огурцы, помидоры, редиска, зеленый лук и укроп. Все это щедро заправлено сметаной. Вика не могла оторваться — так вкусно. А вот Михаил налегал на борщ. Опустошив две тарелки, встал, сходил в прихожую и вернулся с какой-то сумкой из дерматина. Развернул ее на столе. Вика с удивлением разглядела в многочисленных кармашках инструменты — отвертки и гаечные ключи.
— Что ты собираешься делать? — спросила удивленно.
— Приводить в порядок место обитания, — подмигнул он.
Для начала он достал отвертку, открутил с выпавшей из гнезда розетки верхнюю панель и задвинул ее в стену.
— Тебя током стукнет! — заволновалась Вика.
— Если палец в клемму сунуть — обязательно, — подтвердил он. — Но крепежные винты не под напряжением.
В следующие полчаса Михаил закреплял розетки и чинил краны на кухне и в ванной — те обильно подкапывали. Бачок в туалете тоже подтекал. Миша снял с него крышку, посмотрел, хмыкнул, подогнул проволоку, на которой держался пластмассовый поплавок, и вода перестала журчать.
— Наконец-то в доме появился мужчина! — оценила Вика. — Не ожидала, что умеешь.
— Не забывай, что я инженер, — улыбнулся он. — На заводе приходилось и к станку вставать. А теперь доставь удовольствие своему мужчине.
— Прямо сейчас? — смутилась Вика.
— Ты не так поняла, — засмеялся он. — Покажи обновки. Но твоя мысль мне нравится.
— Пошляк! — фыркнула она.
Дальше был показ мод. Он одобрил все обновки, но особо оценил спортивный костюм с кроссовками.
— Ты в нем как лебедушка белая, — заявил.
— Как в таком бегать? — вздохнула Вика. — Это ж красота какая! У меня есть старый и кеды.
— В старом будешь картошку копать, — не согласился он. — В этом — бегать. И пусть все умрут от зависти! А теперь хвастайся бельем.
Стоит объяснять, чем завершился последний показ? Вика, впрочем, не возражала. Ну совсем ни капельки…

Глава 8

Врачом Семен Терещенко стал в третьем поколении. Его дед, Самуил Коган, выросший в белорусском местечке, ухитрился, несмотря на черту оседлости, окончить гимназию, а затем — полный курс Московского университета. Отец Семена, Яков, учился при Советской власти. В мединституте познакомился с красавицей-хохлушкой Люсей Терещенко. Разом вспыхнувшая любовь завершилась браком. Распределение молодая семья получила в Тамбов, где родился Семен, в ту пору Самуил. С началом войны Якова мобилизовали и направили в военно-полевой госпиталь, где он служил долгих четыре года. К семье вернулся только в 1945 году. Жена осталась при военном госпитале — их в Тамбове развернули множество. Сема навсегда запомнил день, когда порог их комнатки в коммунальной квартире переступил высокий офицер с орденами и медалями на груди, и мать, охнув, метнулась к нему. Родители обнялись, а он стоял, не понимая, кто этот дядя, и почему мама плачет…
В Тамбове Коганы не задержались. В пострадавших от войны землях СССР требовались врачи, семья переехала в Минск. В столице БССР перспективы виделись привлекательными. Так и случилось. Семье врачей выделили квартиру — пусть в бараке и с удобствами во дворе, но отдельную. В Минске Самуил и стал Семеном. В конце 40-х в СССР случилась кампания против «безродных космополитов», и родители Семы, посоветовавшись, поменяли ему имя и фамилию. Самуил Коган стал Семеном Терещенко, а при получении паспорта выбрал национальность матери. С той поры по всех документах числился украинцем.
Разумеется, те, кому нужно, знали о его происхождении, но формально придраться не могли. «Украинец» Семен не давал повода. В школе вступил в комсомол, на собраниях говорил правильные речи, а если и колебался иногда, то вместе с линией партии. Школу он закончил с золотой медалью и поступил в Минский медицинский институт. Хирургию своей специализацией выбирать не стал, вовремя сообразив, что не имеет к этому склонности и таланта. Отец, к тому времени известный и заслуженный врач, помог сыну распределиться в столичную клинику, где Семен работал под руководством молодого светила в области белорусской оториноларингологии, будущего доктора медицинских наук и профессора. Под его руководством защитил кандидатскую диссертацию. Научная степень не вскружила голову молодого врача. Семен отдавал себе отчет, что ученый из него так себе, потому выбрал административную стезю. Руководить ему нравилось больше, чем лечить. Еще в институте он вступил в КПСС, куда его, сына фронтовика и комсомольского активиста, приняли без проблем. В клинике стал членом парткома, а со временем возглавил его. Это благоприятно сказалось на карьере. Ей не помешали даже антисемитские настроения и установки, возникшие в СССР с началом эмиграции евреев. На собраниях Семен клеймил позором израильскую военщину, сгонявшую арабов с их исконных земель, это заметили и оценили. Коган-Терещенко получил под начало клинику. Не самую престижную и именитую, но столичную.
В период «большой алии» — массового исхода евреев из СССР, начавшемся в 1988 году, Семен остался в Белоруссии. Почему? Ну, во-первых, евреев, как он, по отцу, в Израиле не слишком привечали. Во-вторых, там следовало начинать с нуля. Дипломы врачей из СССР в «Земле обетованной» перестали признавать, и Семен, утративший квалификацию на руководящей должности, не сумел бы ее подтвердить. Перебраться в США, как сделали некоторые из знакомых ему врачей-евреев, было не лучше. Там тоже следовало подтвердить диплом, для чего следовало сдать экзамены на английском языке, а потом пару лет стажироваться… Заниматься этим в пятьдесят лет? Увольте! В Минске он солидный и уважаемый человек, кандидат в члены ЦК КПБ и депутат Верховного Совета.
Единственное, что огорчало Терещенко, так это происходившие в СССР события. Некогда могучая страна кипела и трещала по швам. В Белоруссии к власти рвались националисты. Их лозунг: «Чемодан, вокзал, Россия», мягко говоря, настораживал. Семен отдавал себе отчет, что случится в случае победы БНФ. Должность главного врача он непременно потеряет — национальность не та. Становиться рядовым врачом Терещенко не хотелось. Могли припомнить и членство в КПСС. Одновременно ветер перемен нес и новые возможности. Ослабел диктат партии, министерство здравоохранения не стояло более за спиной, контролируя каждое движение. Возникшие, как грибы после дождя, кооперативы предлагали услуги по ремонту помещений, работать с ними было просто и легко. Никакого затягивания сроков, превышения сметы, которую замучаешься согласовывать. Подписали договор, определились с фронтом работ — и через месяц готово. Расценки государственные, никакой ОБХСС не придерется.
К своей клинике Терещенко относился, как к любимому ребенку. Тем более, что собственные дети выросли и не требовали родительской опеки. Клиника — наоборот. Ворох неотложных забот занимал главного врача с раннего утра до позднего вечера. Клиника — это не только врачи и медсестры. Огромное и требующее неусыпного надзора хозяйство. Пищеблок, лекарства, медицинский инструмент, водопровод, электрические сети… Где-то и чего-то не довезли или не поставили, где-то прорвало или замкнуло. Везде требовалось вмешательство главного врача, Семен и крутился. Когда на прием попросилась ординатор Комарик, он удивился, но назначил ей на вечер. О чем может просить рядовой врач? Перевести в другое отделение? Так это решается иначе: начинать нужно с непосредственного руководителя. Попроситься в отпуск? Аналогично. «Странно», — подумал Семен, но почти тут же забыл — забот хватало.
В назначенное время молодая врач вошла в его кабинет. Ее облик изумил Семена. Лицо женщины словно сияло изнутри, глаза лучились, Комарик выглядела довольной и счастливой. Это контрастировало с тем, какой ее помнил Терещенко. Он знал о неудачном замужестве и болезни ординатора. Опытным взглядом оценил наряд подчиненной. Красивая импортная блузка с кружевами, джинсовая юбка-клеш, на ногах дорогие заграничные босоножки. Как отец двух дочерей, Терещенко знал цену таким вещам. На зарплату ординатора не купишь.
— Добрый вечер, Семен Яковлевич! — поздоровалась Комарик.
— Здравствуйте, Виктория Петровна! — ответил Терещенко. — Проходите, присаживайтесь. Замечательно выглядите! Вы, вроде, отгулы брали. Отдых помог?
— Отдых тоже, — кивнула посетительница, устроившись на стуле за приставным столом. В руках она держала картонную папку. — У меня к вам предложение, Семен Яковлевич.
— Надеюсь, не руки и сердца? — пошутил Терещенко. — Я, знаете ли, женат.
— Мое сердце и рука отданы другому человеку, — не поддержала шутку посетительница.
«Ага! — подумал Семен. — Вот почему ты цветешь».
— Читали это?
Комарик достала из папки и положила перед главным врачом вырезку из газеты. Терещенко взял ее и пробежал взглядом.
— Читал, — он положил вырезку на стол. — Очередной маг и кудесник, которых так любят журналисты. В Минздраве собирались комиссию создавать, чтобы подтвердить изложенные в статье факты. Но потом заглохло — кудесник отказался. Видимо, есть, что скрывать.
— У него просто нет времени. Работает без выходных. Очень сильно устает.
— Гм! — удивился Терещенко. — Вы хорошо осведомлены.
— Два дня наблюдала, как исцеляет. Это чудо!
— Вот как? — сощурился Семен. — И с чего он вам позволил?
— Я была его пациенткой. Смотрите!
Комарик достала из папки и положила перед Терещенко медицинскую карточку. Он взял ее и стал листать. История болезни Комарик Виктории Петровны, 1963 года рождения. Анализы, результаты обследования, анамнез, назначенный курс лечения, которое, как Семен знал, помочь не в состоянии. Повторное обращение пациентки, результаты анализов и осмотра, вывод: «патологии органов малого таза не обнаружено» …
— Вы хотите сказать… — Терещенко положил карточку на стол.
— Да! — кивнула она. — Я здорова. Михаил Иванович исцелил меня.
— Вы серьезно?
— Более чем. Сами знаете, что воспаления, вроде этого, в СССР не лечат. Да что я? Он исцеляет детей, больных ДЦП. Это вовсе жуть! Представляете, скрученные ручки и ножки расправляются, дети начинают ими двигать и даже ходить. Сразу после воздействия! Это не все. Михаил Иванович — великолепный диагност. Приложит руку к телу человека и видит патологию органов.
— Гм! — сказал Терещенко. — Хотелось бы посмотреть.
— Затем и пришла. Михаил Иванович предлагает организовать лечение детей с ДЦП на базе нашей клиники.
— Даже так! — Семен забарабанил пальцами по столу. Предложение было интересным и пугающим одновременно. Если сказанное Комарик правда, перспективы открываются невероятные. Если нет — позору не оберешься. Скажут, что связался с шарлатаном, да еще ОБХСС заинтересуется. С какой такой целью предоставил клинику мутному экстрасенсу? Нет ли тут корыстного умысла?
— Я могу поговорить с вашим протеже?
— Нет ничего проще, — улыбнулась Комарик. — Он в приемной.
Терещенко покачал головой и нажал кнопку селектора.
— Аделаида Степановна? Там в приемной должен ждать посетитель. Фамилия? — он бросил взгляд на вырезку. — Мурашко. Есть? Пусть зайдет.
Через несколько секунд дверь распахнулась, и в кабинет вошел высокий, широкоплечий мужчина в белом халате и докторской шапочке. Терещенко стало ясно, как Комарик провела его в приемную. Белый халат в клинике — это пропуск. Никто не станет спрашивать у облаченного в него человека, кто он и зачем шляется по больничным коридорам. Чем, к слову, пользуются ушлые родственники пациентов…
— Здравствуйте, Семен Яковлевич! — улыбнулся посетитель.
— И вам не хворать! — кивнул Терещенко. — Проходите, присаживайтесь.
Мурашко подошел к приставному столу и устроился напротив Комарик. Они с ординатором обменялись взглядами заговорщиков, и Терещенко догадался, кому ординатор отдала руку и сердце.
— Виктория Петровна рассказала мне о вас, — обратился к гостю Семен. — Скажу честно, верится с трудом. Вы не против небольшого экзамена?
— Пожалуйста, — пожал плечами посетитель.
— Говорят, вы отменный диагност. Представьте: перед вами пациент. Можете сказать, чем я болен?
— Для этого вам придется раздеться, — сказал гость. — Нужен контакт с кожей.
— Идемте! — встал Терещенко. — Виктория Петровна, оставайтесь здесь.
Он отвел гостя в смежную с кабинетом комнату. У каждого уважающего себя руководителя должно быть место отдыха. Ничего особенного: диван, холодильник, умывальник, шкаф для одежды и постельных принадлежностей. Выручает, когда нужно заночевать на работе. В комнате Терещенко разделся до трусов и вопросительно посмотрел на экстрасенса.
— Лягте на диван, — сказал тот. — Для начала на живот.
Семен подчинился. Экстрасенс помыл руки, вытер их полотенцем, подошел и положил ладонь ему на лысину.
— Сосуды головного мозга не в порядке, — сказал минутой спустя. — Полагаю атеросклероз. Пока не критично, но заняться стоит. Сами знаете, чревато.
Семен знал. Его отец умер от инсульта. Удар сразил в клинике после того, как Коган-старший завершил операцию. Несмотря на возраст, Яков Самуилович работал до последнего дня. Не спасли, хотя вокруг были врачи — слишком обширное кровоизлияние.
Рука экстрасенса переместилась на шею Терещенко.
— Небольшое смещение позвонков, остеохондроз, — продолжил.
«Шея хрустит, если покрутить головой», — мысленно согласился Семен.
Ладонь скользнула по хребту.
— Грыжа пояснично-крестцового отдела позвоночника…
«Твою мать!» — подумал Семен. Грыжу ему определили после рентгенографического исследования, да и то не сразу — понадобилось несколько снимков. А этот только приложил руку…
— Повернитесь на спину, — попросил экстрасенс.
Семен подчинился. Экстрасенс провел рукой по грудине, задержал ладонь над мечевидным отростком.
— Гипертрофия левого предсердия, полагаю, в связи с гипертонией. Не критично, но заняться стоит.
«Мне кардиограмму несколько раз снимали…»
Экстрасенс провел ладонью по животу Семена, оттянул резинку трусов и сунул руку к промежности. Подержал некоторое время и убрал.
— Простата увеличена, примерно вдвое от нормы, — сообщил. — На рак не похоже, жар не такой, да и метастазов в позвоночнике не наблюдается. Скорей всего, аденома. Затруднения с мочеиспусканием имеются?
— Пока терпимо, — буркнул Терещенко.
— Осмотр закончен, — сказал экстрасенс и направился к умывальнику.
— Вы можете обнаруженное исцелить? — спросил Семен.
— Да, — ответил экстрасенс, не оборачиваясь. — Не знаю, как насчет грыжи в позвоночнике и остеохондроза, остальное поддается. Два-три сеанса…
«Мальчик не знает себе цены, — думал Терещенко, лихорадочно одеваясь. — Тут только диагностика на Ленинскую премию тянет, если не на Нобелевскую. А если еще вылечить… Ну, Комарик, ну, умница! Озолочу!»
— Идемте, — предложил Семен, повязав галстук. В кабине он сказал, встретившей их вопросительным взглядом ординатору. — Виктория Петровна, подождите в приемной!
Комарик насупилась, но послушно встала.
— Итак, чем могу быть полезен? — спросил Терещенко, когда дверь за ординатором закрылась.
Экстрасенса он слушал, убеждаясь, что не ошибся. Боже, как мелко! Какое-то ДЦП. Он точно не знает себе цену!
— Согласен, — сказал, после того как гость смолк. — Даже более. Готов создать в клинике отделение под вас. Заведующей предлагаю назначить Викторию Петровну. Не возражаете?
— Нет, — улыбнулся Мурашко. — Сам хотел об этом просить.
— Дальше, — продолжил Терещенко. — Никаких денег брать с вас не буду — ни по ведомости, ни наличными. Персоналу доплачивайте, если хотите, мне не нужно. Взамен будете принимать больных, которых приведу. Только я и никто больше! — добавил, увидев его недовольный взгляд. — Можете брать с них деньги — не в моем присутствии, конечно.
— Только не с онкологией! — покрутил головой гость. — Пробовал, бесполезно. Остальное по мере возможности. Я не бог.
— Договорились! — поспешил Терещенко. «Тут и без онкологии хватит!» — подумал. — Теперь главное: нужно разрешение Минздрава. Я, конечно, похлопочу, но не уверен, что получится.
— А если мои способности подтвердит экспертная комиссия министерства? — поинтересовался экстрасенс.
— Как ее собрать? — вздохнул Терещенко.
— Разрешите? — гость указал на телефон.
Семен кивнул. Гость встал, придвинул к себе аппарат и стал накручивать диск.
— Алло? — заговорил в микрофон. — Добрый вечер, Люся! Как дела у моей пери?.. Обижаешься? Ну, да, всего одна статья. Предлагаю продолжение банкета… Да, да, ты верно поняла — я о комиссии Минздрава. Есть возможность провести ее на базе Минской областной клиники. Главный врач, Семен Яковлевич Терещенко, согласился оказать содействие. Как раз из его кабинета звоню… Вам привет от Гуссейновой, — повернулся он к Семену. Терещенко кивнул — эту журналистку он знал. — Договорились? Целую! Вот и все, — улыбнулся он, положив трубку. — Люся, как танк, любую комиссию продавит.
— Спасибо! — поблагодарил Терещенко. — Что ж… До связи?
Экстрасенс кивнул, попрощался и вышел.
«Замечательно! — подумал Терещенко, проводив его взглядом. — Что ж, Семен… Тебе, кажется, повезло».

* * *

Под мероприятие отвели актовый зал клиники. Здесь он имелся. Ну, а как иначе? Где проводить собрание коллектива, знакомить его с последними решениями партии и правительства, награждать отличившихся в социалистическом соревновании и принимать повышенные обязательства? Хотя какие они могут быть у врачей? Больше ног и рук отрезать, удалить аппендицитов или селезенок? Шучу. Хотя… КПСС в своем стремлении подвести всех под одну гребенку до чего угодно додумается.
Почему Терещенко выбрал это, а не другое помещение, я понял, переступив порог зала. Почти все места оказались заняты. Преимущественно людьми в белых халатах, но встречались и без них. Свободен только ряд перед сценой. Перед ней — стол, накрытый простыней — это по моей просьбе. На сцене — стол подлиннее, там же стулья для членов комиссии. Президиум, мать его.
Люся с Сашей были уже здесь. Я обнялся с Гуссейновой, пожал руку Лукьянову.
— Ну, что дадим жару? — поинтересовалась у меня Люся.
— Порвем, как Тузик грелку, — пообещал я.
Саша засмеялся.
— Меня в фас не снимать! — напомнил я.
— Не переживай, Миша! — заверил Саша. — Лиц хватит.
Это точно. В той жизни Саша с Люсей как-то пригласили меня на эксперимент с бабкой Федорой. Я в ту пору преподавал, времени хватало, потому согласился. Было любопытно. В клинике меня облачили в белый халат и посадили в президиум. Это фото и опубликовала газета. После чего начался ад. Мне звонили сослуживцы и знакомые, просили адрес Федоры. Хотя результат ее воздействия оказался нулевым, никого бабка не исцелила. Когда упрекнули, ответили, что всему причиной лекарства, которыми пичкали пациентов. Химия помешала воздействию волшебных рук бабули…
Люся с Сашей принялись обсуждать ракурсы съемки. Я отошел, чтобы не мешать, и молча наблюдал за друзьями. В той жизни наши пути с Люсей разошлись, а вот с Сашей дружили до конца. В последние годы только перезванивались, но я был рад слышать его голос, как и он мой. Саша перенесет несколько тяжелейших операций — рак, но выживет. Мы с ним как-то быстро сошлись — сначала по работе, потом это переросло в дружбу. Как и все фотокорреспонденты, Саша — фанат своей профессии. Снимает великолепно, а вот писать не умеет. На том и сблизились. Ответственный секретарь редакции принимал от фотокорреспондентов снимки только с текстовками — двумя-тремя предложениями, поясняющими изображение. Журналисты «Советской Белоруссии», считающие себя мэтрами, писать их не хотели. За текстовку платили рубль — мало. Но что значил рубль на исходе 80-х? Полноценный обед из трех-четырех блюд в столовой Дома Печати. Две пачки сигарет в картонной пачке, или три — в бумажной. Пять буханок хлеба. Я рос сиротой при живой матери, ценить копейку научился…
От воспоминаний меня оторвала Вика. Появившись в зале и окинув его взглядом, направилась ко мне. Выглядела она встревоженной.
— Беда Миша! — прошептала, подойдя. — Только что узнала: комиссию возглавил Елисеев.
— Это кто?
— Доктор медицинских наук, профессор, член-корреспондент Академии наук. Ему за восемьдесят, но голова работает, как у молодого. Помнит все. Самый страшный оппонент на защитах диссертаций, может завалить соискателя одним вопросом. Его все боятся. Пригласили из вежливости — величина, а он возьми и согласись. Ох, Миша! Елисеев терпеть не может всяких магов и экстрасенсов, неоднократно заявлял об этом публично. Считает их жуликами и шарлатанами.
— Я с ним солидарен.
Вика изумленно уставилась на меня. От дальнейших объяснений меня избавило появление комиссии. Ее члены вошли в зал и направились к сцене. Впереди шагал высокий представительный старик с коротко стриженными седыми волосами. Похоже, тот самый Елисеев. Выглядел он барственно. Рядом с ним семенил Терещенко. Он что-то говорил профессору, размахивая руками. Следом вышагивали трое мужчин белых халатах, ничем не примечательные внешне. Саша вскинул «Никон», Люся достала из сумочки диктофон. Мы с Викой отошли от прохода и сели в первом ряду.
Члены комиссии поднялись на сцену и устроились за столом, при этом старик оказался в центре президиума. Терещенко обратился к залу:
— Уважаемые товарищи! Мы собрались здесь, чтобы наблюдать за ходом эксперимента по исцелению больного детским церебральным параличом нетрадиционным методом. Для начала позвольте представить членов экспертной комиссии…
Каждую фамилию зал встречал аплодисментами. Еще бы! Во главе комиссии уже упомянутый членкор и доктор медицинских наук. Три кандидата, один из которых — заведующий кафедрой неврологии медицинского института. Начальник управления министерства здравоохранения…
— Проводить эксперимент будет целитель Михаил Иванович Мурашко.
Встаю и раскланиваюсь под жидкие аплодисменты. Не обидно: для собравшейся публики я хрен с горы. Интересно, Терещенко сознательно не назвал меня экстрасенсом? Если так, то молодец.
— Проходить мероприятие будет следующим образом. Накануне мы приняли в клинику десять больных детей. Всех обследовал и подтвердил диагноз уважаемый профессор Николай Сергеевич Сосковец …
Ага, тот самый заведующий кафедрой. Строгий дяденька и настроен, судя по выражению лица, скептически.
— У меня в руке десять карточек пациентов, — продолжил Терещенко, подхватив со стола тоненькую пачку бумаг. — Сейчас уважаемые члены комиссии выберут одну из них, с этим пациентом и будет работать целитель. Почему с одним? Михаил Иванович пояснил, что за раз более исцелить не в состоянии. Приступим!
Терещенко разворачивает карточки веером и протягивает их Елисееву. Тот вытаскивает ближнюю.
— Пациент Ольга Л., тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, — объявляет главный врач. — Патология ног, самостоятельно не ходит. Верхние конечности не поражены.
Ну, так специально отбирали. Среди кандидатов на исцеление нет ни одного с повреждением коры мозга. Я ведь не идиот, подстраховался.
— Пригласите пациентку!
Женщина средних лет вкатывает в зал коляску с девочкой. Та с любопытством смотрит по сторонам. Для нее такое скопление людей после квартирного затворничества — событие. Ничего, девочка, ты у нас еще звездой станешь…
Женщина подкатывает коляску к столу.
— Приступайте, Михаил Иванович!
Подхожу к пациентке, наклоняюсь.
— Ну, что, Оленька? Будем лечить твои ножки?
— Да! — кивает девочка.
Подхватываю ее под мышки, отношу к столу, где укладываю на животик. В зале начинают вставать, чтобы лучше видеть. Шепоток…
— Тихо! — рявкаю. — Не шуметь! Если кто попробует сбить меня с концентрации…
Не договариваю, но меня поняли. В зале устанавливается тишина. Кладу ладонь Ольге на затылок. Ожидаемо: поражены только отходящие к позвоночнику нервные пути.
— Сейчас, Оленька, будет холодно. Потерпи.
Она что-то гмыкает в ответ. Начали! Уже привычно наблюдаю, как постепенно угасает отдающий в ладонь жар, а красный цвет нервов меняется на синий. Еще немножко, вот тут подчистить… Все! Поднимаю девочку и усаживаю ее на столе.
— Ну, что Оленька? Походим?
Кивает. Снимаю ее со стола и ставлю на пол.
— Иди!
Покачиваясь, она делает неуверенный шаг, затем второй… В зале так тихо, что слышно жужжание залетевшей неведомо откуда мухи.
— Что вы делаете! Прекратите!
Со сцены спрыгивает тот самый Сосковец, хватает девочку и усаживает на свободное кресло в первом ряду. Достает из кармана халата медицинский молоточек и начинает обстукивать им колени ребенка. Пожимаю плечами и отхожу в сторону. Я свое дело сделал. Смотрю в президиум. Члены комиссии привстали со своих мест, только Елисеев остался сидеть. Терещенко — тоже. Он уже видел процесс, его не удивить.
— Ну, что там, Николай Сергеевич? — нетерпеливо спрашивает Елисеев. — Есть рефлексы?
— Похоже да, — выпрямляется заведующий кафедрой. — Поверить не могу! Прежде не было — проверял.
— Значит, появились, — кивает председатель комиссии. — Эксперимент удался.
— Не согласен! — подскакивает Сосковец. — Для такого заключения необходимо длительное наблюдение. Как появились, так могут и исчезнуть.
— Вам известен подобный случай? Чтобы рефлексы пропали сами по себе, а не вследствие болезни или травмы?
Сосковец начинает сыпать медицинскими терминами. Председатель комиссии слушает. Про девочку забыли. К ней подскакивает мать, поднимает на ноги и начинает целовать. Затем оба идут ко мне.
— Михаил Иванович, дорогой! Спасибо! — говорит женщина и пытается поцеловать мне руку. Привычно отстраняюсь и глажу ребенка по голове.
— Не болейте больше! Не увлекайтесь ходьбой на первых порах. Связки и суставы должны привыкнуть. А сейчас сажайте Оленьку в коляску, она и без того много стояла. Вам дадут памятку, как вести себя дальше…
Последние слова произношу в полной тишине. Все молчат: и члены комиссии, и зрители в зале. Последние встали и смотрят на нас со странным выражением лиц.
— Молодой человек! — внезапно говорит Елисеев. — Поднимитесь к нам.
Взбегаю по ступенькам на сцену.
— Не против продолжить эксперимент? — спрашивает председатель комиссии.
— Еще одного ребенка не исцелю — нужно отдохнуть.
— Не нужно никого исцелять, — крутит головой Елисеев. — Семен Яковлевич уверяет, что вы отменный диагност. Патологию определяете сходу. Вот! — он кладет руки на стол. — Посмотрите, что с ними не так?
Пожимаю плечами и кладу левую ладонь поверх его правой. Она сухая, морщинистая, в россыпях старческой гречки. Лучезапястный сустав полыхает красным. Суду все ясно. Переношу ладонь на левую руку доктора наук. А вот здесь сустав в порядке, разве что пальцы…
— На правой руке поражен лучезапястный сустав, — указываю. — На левой — мизинец и безымянный палец. Полагаю, артрит.
— Верно полагаете, — бормочет Елисеев, убирая руки. — Черт! Ведь только ладошку приложил. Как же так?
Меня переполняет веселье. Неудержимо хочется похулиганить. Да и силы есть.
— Желаете исцелиться?
— Ну, ну, попробуй! — хмыкает Елисеев и вновь кладет руки на стол. Накрываю правую своей ладонью и делаю посыл. Жар пытается сопротивляться, но быстро устает и начинает потихоньку отступать. Сустав — это не кора головного мозга, с ними проще. Вот так, еще!.. С правой покончено, теперь левая…
— Готово!
Елисеев поднимает руки, мгновение смотрит на них, затем начинает вращать кистями, сгибать и разгибать пальцы. Члены комиссии смотрят на него, не отрываясь.
— Как так может быть?! — бормочет член-корреспондент. — Столько лет лечили — и без толку. А тут лишь руку приложил — и все, не болят. И ведь не так, как с новокаиновой блокадой — чувствительность не потеряна. Пальцы сгибаются, до ладони достают. Что же это такое, мать вашу! Шесть десятков лет в медицине, а подобного не видел. Профессора не справились, а этот взял и исцелил. Как ты это делаешь, сынок? — смотрит на меня.
— Сам не знаю, — пожимаю плечами. — Просто вижу пораженный орган, начинаю лить в него из рук холод, и тот приходит в норму.
— Шестьдесят лет коту под хвост, — бормочет Елисеев.
— Что?
— Всю жизнь в медицине, до сих пор не сомневался, что альтернативы ей не существует. И вдруг…
— Не печальтесь, Антип Силантьевич, — успокаиваю. — Мой случай уникальный, возможно, единственный в мире. На таком систему не построить.
— А как же эти, в телевизоре? — щурится он.
— Жулики!
Елисеев хохочет. Вместе с ним начинают смеяться члены комиссии.
— Что ж, товарищи, — говорит Елисеев, отсмеявшись. — Полагаю, вывод ясен. Нужно дать возможность молодому человеку работать в клинике.
— Возражаю! — подает голос Сосковец. Он успел вернуться в президиум. — Необходимы дополнительные исследования. Неясны отдаленные последствия биоэнергетического воздействия.
Последние слова он словно выплевывает.
— Исследования предлагаете проводить на базе вашей кафедры? — улыбается Елисеев.
— Да! — кивает Сосковец.
— Вы будете наблюдать, собирать статистику и делать выводы? — щурится Елисеев. — После диссертации писать?
— Без этого никак, — разводит руками Сосковец.
— Согласны? — Елисеев смотрит на меня.
Энергично кручу головой.
— Вот вам и ответ, — заключает старик. — Мы, конечно, можем запретить Мурашко исцелять в клинике, но он продолжит на дому. Ведь так?
— Непременно! — подтверждаю.
— Попытаемся мешать, соберется и уедет в Москву или, не дай Бог, в Вашингтон. Его везде примут с распростертыми объятиями. Будет исцелять американцев, а мы — локти кусать. Мое мнение таково: пусть Мурашко работает в клинике. Изучать природу биоэнергетического воздействия можно и здесь. Согласны, товарищи?
Члены комиссии кивают. Сосковец — последним.
— Принято единогласно. Поздравляю, Михаил Иванович!
Елисеев жмет мне руку. Подскочивший Саша ослепляет вспышкой. Не упустил момент.
— Прошу членов комиссии пройти в мой кабинет, — говорит Терещенко. — А также вас, Михаил Иванович, и Викторию Петровну. Людмила Станиславовна и Александр Григорьевич, само собой, — смотрит он на журналистов.
Ну, да, банкет по случаю удачного завершения эксперимента. Еле уговорил Терещенко. Тот пытался мямлить насчет строгих установок партии по запрету пьянок на рабочем месте. Наплевать. Угар антиалкогольной кампании сошел на нет, у партии появились заботы поважнее. А мне доброе отношение со стороны Минздрава и медицинских светил не помешают.
В кабинете все готово. Приставной стол заставлен бутылками и тарелками с закусками. Вино, коньяк, для любителей — водка, и не какая-нибудь, а «Посольская». Бутерброды с красной и черной икрой, лососиной, свиным балыком и копченой колбасой.
— Ого! — восклицает Елисеев. — Это кто ж так угощает?
— Михаил Иванович, — указывает на меня Терещенко. — У меня к такому доступа нет.
— Исцелили директора торга? — смотрит на меня Елисеев.
— Его дочь.
— Понятно, — кивает старик. — Раскулачили торговлю. Что ж, пусть и нам достанется.
Он решительно направляется к столу. Следом устремляются другие.
— Минутку! — останавливает процесс Терещенко. — Прошу членов комиссии расписаться в протоколе об эксперименте.
Мудро: не то после от стола не оторвешь. Члены комиссии охотно оставляют автографы в заготовленном Яковлевичем протоколе и окружают стол с угощением. Стульев нет, банкет организован по входящему в моду принципу фуршета. Разливаем напитки. Елисеев просит водки, остальные мужчины предпочитают коньяк. Женщины, ясен пень, вино. Оно марочное молдавское, французского в торге не нашлось.
— Я за рулем, — грустно шепчет стоящий рядом Саша. Свои «никоны» он предусмотрительно спрятал в кофр. Начальство боится компромата.
— Не печалься! — указываю на стоящие в углу пластиковые пакеты. — Там для каждого комплимент с бутылкой. Если мало, добавлю со стола — что останется.
— Это вряд ли, — прозорливо замечает друг.
— Что ж, товарищи, — поднимает рюмку Елисеев. — Предлагаю тост за новое направление в медицине — биоэнергетику и ее первого представителя — Михаила Ивановича Мурашко! С почином!
Он лихо опрокидывает рюмку в рот и закусывает бутербродом с черной икрой. Другие не отстают. Тосты следуют один за другим. За заведующую экспериментальным отделением биоэнергетики Викторию Комарик. За главного врача клиники, прозорливо рассмотревшего перспективное направление в медицине. Яковлевич благосклонно принимает славословия и подмигивает мне. Жук! Чувствую, запряжет в оглобли… Очень скоро за столом воцаряется благодушная и праздничная атмосфера. Все всех любят и желают только добра. Согреваю ее анекдотом — смеются. Неожиданно инициативу перехватывает Елисеев. Старик сыплет анекдотами как из мешка. За столом — смех и хохот. Вот тебе и строгий дедушка! И почему его все боятся?
Бутылки и тарелки опустели — прав Саша. Гости тянутся к выходу. Мы с Викторией раздаем пакеты с гостинцами. Гости заглядывают внутрь и довольно улыбаются — будет чем угостить домашних или поправить здоровье поутру.
— Можно мне «Посольской»? — спрашивает Елисеев, заглянув в пакет. — Не люблю коньяк — клопами пахнет. На фронте спирт пили — за милую душу шел.
Так он еще и воевал? Понятно, что не на передовой, а в полевом госпитале, но это тоже подвиг. Для фронтовика найдем.
— Минутку!
Беру сумку и достаю заныканную бутылку. Хотел отдать Терещенко, но обойдется. Сую «Посольскую» в пакет председателя комиссии. Этого никто не видит. Другие гости ушли, с ними — Терещенко и Виктория.
— Спасибо! — говорит старик. — Скажи, Миша, ты импотенцию лечишь?
— Не пробовал, — признаюсь.
— Попытайся! — советует Елисеев. — Как получится — дай знать.
Он подмигивает и уверенной походкой выходит из кабинета. А ведь за столом засадил бутылку «Посольской» в одно рыло, в смысле лицо. Ай, да член-корреспондент! Гвозди бы делать из этих людей…

Глава 9

Кабинет поражал роскошью. Дорогой персидский ковер покрывал пол огромной комнаты, лишь у стен обнажая наборный паркет. Антикварная мебель: книжные шкафы со стеклянными дверцами, кожаный диван с прямой спинкой, такое же кресло для посетителя и массивный письменный стол красного дерева с монументальными тумбами и резными колонками по периметру дополняли картину. За столом сидел мужчина неопределенного возраста, одетый по последней моде: твидовый пиджак, белоснежная рубашка, в расстегнутом вороте — цветной шелковый платок. Для начала сентября в Лондоне — в самый раз. Если станет холодно, дворецкий разожжет камин — в кабинете он имелся. Мужчина занимался тем, что просматривал почту. Одни письма он бросал в корзину, едва глянув на адрес отправителя, на других взрезал конверты костяным ножом. По прочтению отправлял вслед за первыми, и лишь некоторые откладывал в сторону. Большой, неприглядный конверт из дешевой бумаги нашелся в самом низу стопки. Мужчина взял его, рассмотрел адрес отправителя, хмыкнул и разрезал край. Из конверта на стол высыпались настриженные из газет вырезки — все на русском языке. Хозяин кабинета его знал. Много лет назад он покинул СССР, став мужем уезжавшей из страны еврейки. Та, как паровоз, вытащила супруга в общество больших возможностей. За границей Вадим (так его в ту пору звали) жену бросил. Где она ныне, не знал и не интересовался. Зачем? Отработанный материал.
Вадим (будем звать его так) принялся просматривать вырезки. Все они были на тему паранормальных способностей людей. Агентство «Союзпечать» слало их по запросу: определи круг интересующих тебя тем, заплати — и получай публикации. Хочешь — из центральной прессы, хочешь — добавят республиканскую и местную. На каждой вырезке — штамп с названием газеты. До недавних пор эта услуга существовала исключительно для советских граждан и организаций, но с приходом гласности и плюрализма распространилась и на иностранцев. Пакет с вырезками приходит раз в месяц — их стригут из нераспроданных газет. Информация запаздывает, но Вадима это не волновало: спешить некуда. Пробегая статьи взглядом, он хмыкал и бросал вырезки в корзину. Оставил лишь одну — из «Советской Белоруссии». Заголовок статьи гласил: «И все-таки он лечит!» Под ним более мелким шрифтом было набрано: «Экспертная комиссия Минздрава БССР подтвердила целительский дар Михаила Мурашко».
Вадим внимательно прочитал статью, затем взял фломастер и обвел им абзац:

«Председатель комиссии, член-корреспондент Академии наук БССР, доктор медицинских наук, профессор Антип Силантьевич Елисеев, комментируя состоявший эксперимент, заявил, что мы стали свидетелями рождения нового направления в медицине — биоэнергетики. Отныне ее станут изучать и применять на практике. Отрадно, что в Белоруссия первой из союзных республик приступила к таким исследованиям, а пионером в этом деле стал наш земляк Михаил Мурашко. Напомним, что именно „СБ“ первой написала о целителе и его невероятном даре. Тогда многие не поверили нам и сочли героя шарлатаном, коих много развелось в последнее время. Ну, и что скажут скептики теперь?»

— Вот, значит, как? — хмыкнул Вадим, отложил страницу и полез в ящик стола. Достав из него папку, извлек из нее другую вырезку — тоже из «Советской Белоруссии». Статья называлась «Счастье Маши». Положив вырезку рядом с первой, хозяин кабинета принялся рассматривать фотографии.
— Прячешь лицо? — усмехнулся. — Только в профиль? Мудро и абсолютно нетипично для проходимцев. Я нашел тебя, голубчик!
Он нажал кнопку на селекторе. Тот, как и телефон-факс рядом не вписывались в стиль девятнадцатого века кабинета, но куда денешься?
— Слушаю, сэр! — отозвался селектор.
— Вернулись, Джордж? Очень хорошо. Зайдите.
— Буду, сэр! — отозвался динамик и затих.
Через минуту-другую распахнулась дверь, и в кабинет вошел мужчина лет сорока, невысокий, с неприметным лицом, и одетый, как хозяин, в твидовый пиджак и белую рубашку. Только вместо шейного платка у него на шее красовался строгий, деловой галстук.
— Подойдите, Джордж! — велел Вадим.
Тот приблизился и встал у стола.
— Извините, сэр! — сказал, бросив взгляд на заполненную мусорную корзину. — С вашего разрешения я работал в библиотеке, почту разобрать не успел.
— Чепуха, Джордж! — махнул рукой Вадим. — Я позвал вас не за этим. Будет поручение. Для начала прочтите, — хозяин кабинета придвинул ему вырезки. — И присядьте. В ногах правды нет.
Секретарь подчинился. Пока он читал, Вадим погрузился в воспоминания. Джорджа он нашел в Нью-Йорке. Вечером заглянул в супермаркет (он в ту пору в них захаживал) и стал свидетелем неприглядной сцены. Охранник, жирный негр в униформе, отчитывал за какую-то провинность уборщика, белого мужчину, худощавого и жалкого на вид. Тот пытался возразить, но негр не давал такой возможности, повышая голос. Наконец, уборщик прекратил оправдываться. Стоял и повторял монотонно: «Виноват, сэр! Понял, сэр! Этого больше не повторится сэр!» Вадим собирался пройти мимо, но его остановил английский уборщика. Говорил он как выпускник Оксфорда, четко и правильно произнося слова. В США такое редкость. Странно. Выпускник престижного вуза с поломоечной машиной? Бред. Наконец, негр закончил развлекаться и, погрозив уборщику пальцем, важно заковылял прочь. Уборщик проводил его взглядом и внезапно выругался по-русски:
— Чтоб ты сдох, сука черномазая!
Вадим улыбнулся и подошел к соплеменнику.
— Здравствуйте! — обратился по-русски. — Мы могли бы поговорить?
— Извините, сэр! — хмуро отозвался уборщик. — У меня работа. За нее спрашивают. Сами видели.
— Да, — кивнул Вадим. — Всего пара вопросов. Что закончили в СССР?
— Историко-архивный институт.
— Это там вам поставили произношение?
— Преподаватель был хороший, — вздохнул уборщик.
— Как вас зовут?
— Григорий.
— Думаю, у меня найдется работа для вас — более интересная и денежная. Держите! — он вручил ему визитку. — А это на такси, — к визитке добавилась купюра в сто долларов. — Я живу за городом.
Григорий позвонил назавтра, и они условились о встрече. Для начала Вадим попросил гостя рассказать о себе. Услышанное не удивило — типичная эмигрантская история. Выпускник историко-архивного института с еврейскими корнями возжелал перебраться в общество великих возможностей. Это удалось. Одного Григорий не учел. Возможности-то есть, но как-то больше для своих. Таким, как он, нужно начинать с нуля. Это вам не в СССР, где государство заботится о молодых специалистах, предоставляя первое рабочее место и льготы. В демократическом мире за работой нужно бегать, да еще не каждому дадут. Ты историк-архивист? Такие не нужны. Есть вакансия уборщика общественных туалетов… С туалетов и пришлось начать. Противно, но деваться некуда. Григорий старался. За два года сделал неплохую карьеру — получил место оператора поломоечной машины в супермаркете. И не надо хихикать! В США престижная и уважаемая профессия.
— Вот что, Григорий, — сказал Вадим, когда гость смолк. — Мне нужен секретарь-референт. Со знанием языков, умением искать и находить нужную информацию. Иногда выполнять деликатные поручения. За отдельную плату, разумеется.
— Какие именно поручения? — насторожился собеседник.
— Никакого криминала, — улыбнулся Вадим. — Я бизнесмен, а не мафиози. Финансовые операции, игра на бирже — все в рамках закона. Но у меня есть нетипичное для моего круга хобби. Не хочу, чтоб об этом знали компаньоны. От вас потребуется преданность и умение держать язык за зубами. Ни крупицы информации на сторону! При малейшем подозрении в нарушении контракта потеряете все, — Вадим не стал уточнять, что в это «все» входит и жизнь. — Теперь о самой работе. Вам придется бывать в библиотеках и архивах, искать нужную информацию в открытой печати. Иногда выезжать к носителям этих сведений, беседовать с ними, излагать свое мнение об услышанном и впечатления о человеке. Работа нудная и кропотливая, но хорошо оплачиваемая. Для начала тысяча долларов в неделю.
— За такие деньги вы наймете выпускника Оксфорда! — воскликнул Григорий.
— Это так, — согласился Вадим, — но мне не нравятся американцы. Великолепные специалисты в узкой отрасли, они теряются за ее пределами. Широким кругозором обладают только русские. У них иная система образования, а жизнь в СССР научила соображать.
Вадим промолчал о другом. Американец обязательно предаст, причем, сделает это без угрызений совести. Доносить их учат с детства. Мафиози? Не смешите мои тапочки! Они итальянцы из Сицилии, где закон омерты впитывают с молоком матери. Да и тот в США перестали соблюдать. Дети выходцев из Сицилии отвергли заветы отцов…
— Согласен! — встал Григорий. — Когда приступать?
— Завтра. И еще. Я буду звать вас Джорджем, вы станете обращаться ко мне «сэр». Здесь так принято.
— Понял, сэр! — поклонился теперь уже Джордж.
О своем выборе Вадим не пожалел. Джордж-Григорий оказался находкой. Умный, исполнительный, преданный боссу. Несколько раз Вадим устраивал ему проверку, нанимая частных детективов. Их отчеты радовали: примерный семьянин, к выпивке не склонен, в подозрительных связях не замечен. О работе не говорит даже с женой, отделываясь односложными ответами. Та, впрочем, не слишком интересуется. Эмигрантка из СССР довольна мужем. Не пьет, по проституткам не бегает, всю получку несет в дом. Да еще какую! Подругам остается позавидовать.
Преданность следует поощрять, и Вадим регулярно повышал секретарю жалованье. Перед Рождеством вручал конверт с бонусом, размер которого рос год от года. Помог Джорджу получить американское гражданство — связи это позволяли, переехав в Лондон, взял его с собой. Почему Вадим покинул США? В Британии комфортнее. Здесь не принято спрашивать, откуда у тебя деньги, главное, что они есть. Есть и минусы. Британцы консервативны и не любят чужаков, пусть ты даже миллионер. Но Вадим пока не стремился в высший круг, его устраивал нынешний статус. Финансист и инвестор, успешный игрок на бирже — в Британии таких воз и маленькая тележка. Масштабных операций, привлекающих внимание, не проводит, налоги платит регулярно. У государства к нему нет вопросов. О другой, тайной стороне жизни гражданина США в Британии никто не знал, Джордж тоже не догадывался. В его глазах босс был чудаковатым бизнесменом со странным хобби, но это не беда. У каждого свои причуды. Кто-то коллекционирует картины, кто-то — старые автомобили, некоторые — молодых красавиц. Босс интересуется паранормальными явлениями? Довольно безобидное увлечение. Хуже, если б нюхал кокаин…
— Что я должен сделать, сэр? — спросил Джордж, завершив чтение.
— Отправляйтесь в Минск и наведите справки об этом человеке. Так, как делали ранее.
— Но… — смутился Джордж.
— В чем дело? — удивился Вадим.
— Из СССР я уезжал со скандалом. Прибыв в США, дал интервью «Голосу Америки». Могут припомнить.
Вадим захохотал.
— Вы совсем не следите за происходящим на родине, — сказал, закончив смеяться. — О таких, как вы, давно забыли. Более того. Эмигрантов там числят не предателями, а борцами за свободу. Журналисты советских газет берут у них интервью. Тем более, что вы теперь не Григорий Ливензон, а Джордж Ливни, гражданин США. За вами великая страна, руководству которой руководство СССР заглядывает в рот. Забудьте про КГБ! Вас не посмеют тронуть.
— Понял, сэр! — склонил голову секретарь. — Извините.
— Ничего, — улыбнулся Вадим. — Вы меня повеселили. Теперь о задании. Узнайте о целителе как можно больше. Кто таков, когда приобрел свой дар, насколько тот велик. Жена, дети, отношение окружения. В контакт не вступайте. Вы неплохо фотографируете, так что привезите снимки, для чего возьмите камеру с длиннофокусным объективом. У вас есть такая?
— Да, сэр, — подтвердил секретарь.
— Это на расходы, — Вадим достал из стола пачку двадцатифунтовых банкнот, перетянутых бумажной лентой, и выложил ее на стол. — Если справитесь с заданием, получите столько же. Будут затруднения с визой, сообщите, но, насколько знаю, посольство СССР выдает их без проблем.
— Благодарю, сэр! — секретарь встал, взял пачку и спрятал ее в карман. — Я могу взять вырезки?
— Разумеется, — кивнул Вадим. — Если не найдете подтверждения опубликованному, выбросьте. Удачи, Джордж!
— До свидания, сэр! — поклонился секретарь и вышел.

* * *

Организатор из меня дерьмовый. Из-за этого в прошлой жизни так и не стал начальником. Может, от того, что нравилось руководить только одним человеком — самим собой. С появлением Вики жизнь изменилась кардинально. Меня более не заботила проблема, как организовать прием, разобраться с очередью, отшить назойливых пациентов. Все это делали другие. Я приезжал в клинику, где ждали пациенты, уже обследованные и подготовленные. В палате врач сообщал диагноз. Я подходил к ребенку, клал ему руку на голову, посылал холод и шел к следующему. Самым трудным оказалось научиться дозировать воздействие. Справился. Завершив обход, я шел пить чай. Моим тщанием в ординаторской появился холодильник, в котором не переводились колбаса, сыр и масло. На столе — посуда, чай, выпечка и печенье. Такой же ассортимент имелся в комнате младшего медицинского персонала. Все бесплатно и без ограничений. Новшество привело персонал в шок. В СССР бесплатно кормили в армии, да и то солдат. Офицеров — за деньги. Даже руководство партии покупало еду. Какую и за сколько, уточнять не будем, но факт. А тут деликатесы и на шару. Ну, а как иначе? Мы с Викой, значим, жрем, а врач слюни пускает? Да у меня кусок встанет поперек горла…
Новшество имело последствия. Меня вызвал Терещенко.
— Персонал ропщет, — сообщил с недовольным лицом. — Почему в отделении биоэнергетики даже санитарки пьют чай с бутербродами, причем, совершенно бесплатными, а другим нельзя?
— Так в чем дело? — удивился я. — Пусть профсоюз организует. Деньги у него имеются. Вместо дурацких культпоходов купят продукты.
— Где их взять? — вздохнул Яковлевич. — У твоих копченая колбаса каждый день. В магазине не купить.
— Договоритесь с торгом.
— Не дадут столько. Коллектив большой.
— Не дадут — отключим газ.
— Какой газ? — удивился Терещенко. — Вы о чем?
— За последнюю неделю я принял пару дам из торговли — вы же их и приводили. Исцелил. Не хотят делиться — отправляйте лесом. Или к бабке Федоре.
— Вы жестокий человек, Михаил! — покачал головой главврач.
— Справедливый. Я отнимаю время у больных детей, исцеляю каких-то теток, причем, совершенно бесплатно, а они жалеют нам колбасы? Заметьте, не своей. Ее произвели на государственном мясокомбинате для советских людей. Торговля — лишь посредник, который почему-то решил, что волен распоряжаться дефицитом. Себя они не обделяют. Моя бывшая жена работает в гастрономе. У нее нет проблем с колбасой — в отличие от врача или санитарки. Возникает вопрос: кто полезней обществу? Врач или кассир-контролер? И, к кому торгаш побежит, когда хворь прижмет? Звоните, Михаил Яковлевич! Сошлитесь на меня. Сообщите, что не буду исцелять их сотрудников, пока любая санитарка в клинике не получит на дежурстве чашку чая, бутерброд с копченой колбасой или сыром.
Терещенко позвонил. Не знаю, что он говорил директорам, но бесплатный чай и бутерброды появились во всех ординаторских. Младший персонал тоже не забыли. Профсоюзных денег, правда, не хватило, и я выделил донат — незаметный для меня, но значимый для клиники. Раз в месяц сотрудники получали продовольственный заказ: мороженную курицу с лапами, палку копченой колбасы или килограмм полукопченой, пачку индийского чая и килограмм шоколадных конфет. Это за свои деньги. Градус зависти в клинике пополз вниз. Кое-кто еще роптал, вспоминая про доплаты в нашем отделении, но халява не безмерна. Большинство поняло.
Но вернемся к графику. После перекуса следовал второй обход, затем — перерыв на обед, во второй половине дня — третий и четвертый. На следующий день пациентов с неосложненным ДЦП выписывали. Таких набиралось не менее пяти, случалось и восемь. Мы увеличили прием. Для этого отвели дополнительные палаты, в которые ежедневно заселяли новых пациентов. Их поток регулировала специально выделенная регистратор. Она отвечала на телефонные звонки, формировала очередь и уведомляла родителей детей, когда их ждут в клинике. А где Маша, спросите вы? С наступлением учебного года пошла в школу, где сразила одноклассников фактом своего появления и заграничным прикидом. На прощание я подарил ей компьютер, благо в клинику специально для нас привезли новую машину. К ней прилагался принтер и факс. Все выделил Минздрав из своих фондов — не зря мы устроили фуршет. Получив подарок, Маша облилась слезами — к компьютеру она успела привыкнуть. (Как я ее понимаю!) Обладание ПЭВМ вознесло ее в школе на небывалую высоту. Только у нее одной был компьютер, и только Маша умела на нем работать. Классный руководитель заикнулась было, что неплохо передать технику в общественное пользование, но получила отлуп.
— Кто будет на ней работать? — спросила Маша. — Кто этому обучен? Кто заплатит за ремонт, если компьютер поломают? Это ведь дорогая вещь! К тому же подарок. Их не отдают.
Классная увяла. Эту историю рассказала Тома — она уволилась с прежней работы и теперь работала только в кооперативе. Ну, так есть за что: зарплата как у директора, плюс доступ к дефициту.
На обед мы с Викой ездим в ресторан — там для нас бронируют столик. Кормят вкусно. А всего-то поправил директору спину. Ездим на машине — она у меня, наконец-то, появилась. И какая! «Ауди 100», столь любимая белорусами и не только ими. Не убиваемая «баржа», оцинкованный кузов, прочная подвеска, бензиновый двигатель. Как раздобыл? Целая история. Как-то в середине дня регистратор отделения Леночка прибежала в ординаторскую:
— Михаил Иванович, там какой-то иностранец звонит. Вроде немец. Я их языка не знаю, он по-русски ни бум-бум. Только: «герр Мурашко, да герр Мурашко». Вроде вас спрашивает. Я попросила подождать и пришла за вами.
— Как попросила? — уточнил я.
— Айн момент!
Я засмеялся, прошел в комнату Леночки, где взял лежащую на столе трубку.
— Ich bin am Telefon, — сказал в микрофон. Дальнейший разговор перескажу по-русски.
— Герр Мурашко? — уточнил невидимый собеседник.
— Яволь.
— Меня зовут Шмидт. Гутен таг!
— Гутен, — согласился я.
— Вы говорите по-немецки? — спросили на другом конце провода.
— Да.
— Это очень хорошо. Мне перевели статью из вашей газеты. Утверждается, что вы лечите детский церебральный паралич. Это правда?
— Да. За исключением случаев с олигофренией.
— У моего сына ее нет. Он не ходит, но разум не затронут. Успешно учится в школе.
— Сколько ему лет?
— Тринадцать.
— Тогда можно помочь.
— Извините за вопрос, у вас есть диплом врача?
— Нет.
— Как же вы лечите?
— Руками. Вот что, герр Шмидт. Что вас интересует: мой диплом или здоровье сына? Если первое, то в Германии тысячи врачей с дипломами. До свидания! Меня ждут пациенты.
— Извините! — поспешил немец. — Просто удивлен. В Германии, если нет диплома, лечить запрещено.
— У нас главное результат, а он имеется. На моем счету полтысячи исцеленных детей. Исцеление подтверждено официальной медициной. Работаю я разрешения министерства здравоохранения в одной из клиник.
— Сколько будет стоить исцеление моего сына? — перешел к делу немец.
Я задумался. Брать с него пятьсот рублей? А вот фиг вам! Они с нами за разрушенное в войну не расплатились. В 1953 году СССР отказался от репараций от Германии, и зря. Следовало дать возможность накопить жирок, а потом драть три шкуры. А то выпестовали засранцев, учить нас лезут. Чья б корова мычала… Про Хатынь, другие сожженные деревни, миллионы убитых и замученных молчу. Это никакими деньгами не измерить.
— В СССР лечение бесплатно, но вы не советский гражданин. Я не смогу положить вашего сына в клинику. Но не беспокойтесь: мое лечение не требует применения медицинских инструментов. Теперь о плате. Мне нужен автомобиль. Можно не новый, но в отличном состоянии. В последнем случае с комплектом запасных частей на пробег в сто тысяч километров. Здесь их не купить.
— У меня есть «Ауди» сотой модели, — сказал немец после недолгого молчания. — Ей три года. Бензиновый мотор, пробег сто двадцать тысяч километров. Цвет темно-вишневый. Недавно прошла техническое обслуживание. Подойдет?
Подойдет! Еще как подойдет! Но эмоции пришлось задавить.
— Да, — небрежно ответил я.
— Тогда сделаем так. Я с сыном приеду на машине в Минск. Остановлюсь в гостинице, после чего свяжусь с вами. Исцелите Гюнтера — подарю автомобиль вам. В Германию вернусь на самолете.
— Договорились! — сказал я. — Но машину оформим через продажу. Меня здесь не поймут, если приму дорогой подарок от иностранца.
Так и сделали. У Гюнтера, конопатого и вихрастого мальчишки, патология оказалась не тяжелой — с моей точки зрения, конечно. Но я приезжал в гостиницу трижды — следовало показать Шмидту, что не зря расстается с «Ауди». Немец внимательно наблюдал за моей работой. После того как мальчик сделал первые шаги, объявил торжественно:
— Данке, герр Мурашко! Я держу слово: автомобиль ваш.
Продажа поддержанных машин в СССР осуществлялась через комиссионный магазин. Продавец и покупатель подъезжали к нему, сообщали сотрудникам о сделке, те осматривали автомобиль, сверяли номера кузова и мотора с представленными документами, после чего оформляли продажу. Покупатель передавал деньги кассиру, тот забирал 10 процентов от суммы, остальное вручал продавцу. Не пыльная работа. Возле комиссионки постоянно крутились спекулянты, чьей целью было перехватить хорошую тачку, пообещав хозяину денег больше. На деле кидали. Дело в том, что в СССР нельзя продавать автомобиль выше установленной государством изначальной цены — спекуляция. За нее статья. Только спрос диктует свои правила. Реальная цена даже подержанного авто превышала государственную на 30, 50, а то и 100 процентов. Разницу покупатель отдавал продавцу наедине. Тут уж все зависело от порядочности человека. Мог и нафиг послать — из комиссионки покупатель выходил полноправным владельцем. В милицию не пожалуешься — привлекут как спекулянта.
Наше появление у комиссионки произвело фурор. Иномарка в СССР — редкий зверь. Поглазеть на изделие немецкого автопрома сбежались все — как покупатели, так и продавцы. Подлетели спекулянты. Безошибочно определив в Шмидте владельца, они окружили его и, загородив проход, стали сыпать цифрами.
— Чего хотят эти люди? — удивился немец.
— Купить ваш автомобиль, — пояснил я.
— Объясните, что мне не интересны их предложения.
Услыхав немецкую речь, спекулянты притихли. Я улыбнулся.
— Наш гость из ФРГ, герр Шмидт, попросил меня передать вам, чтобы шли нахер! — объявил громко. — В противном случае обещает вызвать милицию. Освободите проход. Немедленно!
У сотрудников комиссионки, оформлявших нашу сделку, лица были как у родственников покойника на похоронах. Мимо них с громким свистом пролетела халява. То, что они в доле со спекулянтами, объяснять излишне. Нам пытались вставить палки в колеса. Для начала заявили, что документы на машину на немецком языке, посему требуется заверенный нотариусом перевод. Ласково улыбнувшись, я выложил его на стол — понимал, с кем буду иметь дело. И какие документы! Шмидт ухитрился оформить продажу машины в Германии — знал наши законы. Автомобиль, въехавший в СССР транзитом, должен из страны выехать. А тут продавец всего лишь доставил покупку покупателю. Штамп таможни имеется, деньги получит в СССР. Тут же прилетело обвинение, что цена сделки слишком низкая.
— Неужели? — удивился я. — Сколько стоил ваш автомобиль в Германии? — спросил немца.
Тот назвал цифру. Я озвучил ее продавцам.
— А теперь умножьте на валютный курс Госбанка СССР, — предложил. — Три года назад он составлял тридцать шесть копеек за марку ФРГ. Вычтете амортизацию за три года эксплуатации. Пять тысяч рублей — справедливая цена.
По лицам продавцов было ясно, что за пять тысяч они желают мне купить несуществующие здесь памперсы и носить их, не снимая, до конца жизни. Но куда денешься? Меня-то послать можно, но гражданина ФРГ стремно. Я честно отсчитал кассиру пятьдесят сотенных купюр, из которых тот передал Шмидту сорок пять, оставив остальные в кассе. Пятьсот рублей за бумажку! Жулики! За такую сумму я излечиваю больного ребенка.
В автомобиле немец вернул мне деньги. Я отвез его в гостиницу, а оттуда через несколько часов — на вокзал. Самолет во Франкфурт вылетал из Москвы. Шмидт пытался отказаться, заявив, что возить его не обязательно, обойдется такси, но я настоял. Уж очень хороша оказалась «Ауди». Блестящая, ухоженная, с багажником, полным запчастей. Тормозные колодки, свечи, шланги, наконечники рулевых тяг и прочее. Не забыл немец и моторное масло, загрузив аж пять канистр. Как такому не помочь?
Гюнтера в вагон я внес на руках. Мальчик достаточно крупный, а Шмидт не производил впечатление силача.
— Странный народ вы, русские, — сказал немец на прощание. — У нас сыном было время, чтобы посмотреть вашу страну. В Интуристе мне порекомендовали съездить в Хатынь. Это ужас, герр Мурашко! И ведь это одна из уничтоженных в войну русских деревень. Их были тысячи. Вы должны ненавидеть немцев, вместо этого исцелили моего сына.
— Не бесплатно, — хмыкнул я.
— Это так, — подтвердил он. — Но я видел, как вы смотрели на мальчика. Так отец смотрит на детей.
Когда, интересно, разглядел?
— Вы отчасти правы, герр Шмидт, — сказал я. — Мы ненавидим немцев, заливших нашу Родину кровью. Только вы здесь не причем, Гюнтер — тем более. Он ребенок. Даже в войну мы не мстили немецким детям.
— Знаю, — кивнул он. — Вы их кормили. Моей матери в сорок пятом было двадцать, ее брату — тринадцать. Бабушка посылала его к русской полевой кухне, дочь опасалась. К слову, зря, ее не тронули. Наша семья после войны оказалась в русской зоне оккупации, в ФРГ перебралась позже. Там кое-что узнали. Союзники СССР насиловали немок. Особенно лютовали негры. У них поиметь белую женщину считалось престижным.
Через несколько лет западные историки будут утверждать противоположное. Дескать насиловали русские, а союзники — ни-ни! Эту мульку запустят англичане. Американцы прошлого не стеснялись. Посмотрите голливудский фильм «Ярость», если сомневаетесь. Там немок от насилия уберег командир американцев — ясен пень, весь из себя правильный и благородный. Но на деле было иначе…
— Моему дяде русские солдаты давали хлеб, наливали в кастрюлю суп или кашу, — продолжил Шмидт. — Это помогло семье выжить. Через сорок пять лет русский исцелил моего сына, хотя немецкие врачи уверяли, что это невозможно. Я в долгу перед вами, герр Мурашко! Вот, — он протянул мне визитку. — Будете в Германии, звоните. Постараюсь помочь.
Я поблагодарил и взял визитку. Звонить не собираюсь, но зачем обижать человека? Мы попрощались и расстались. В машине я рассмотрел визитку. Имя: Ганс Шмидт, номер телефона, и более ничего. Ну, и хрен с ним! Я забросил визитку в бардачок и отъехал от вокзала.
«Ауди» сразила моего наемного водителя Николаича. Он облазил ее всю, пощупал каждую гайку, после чего выдохнул:
— Сказка! Порулить дашь?
— Не вопрос, — ответил я. — Могу даже выписать доверенность на управление. Лучше подскажи, где ее хранить? А то сам понимаешь…
Объясню. Это в двадцать первом веке автомобиль можно бросить у подъезда, где никто его не тронет. В СССР оставлять машину чревато. Угонят или «разуют», в лучшем случае снимут дворники. Где потом их купить, да еще для «Ауди»? Свой «жигуль» Николаич хранил на платной стоянке. Ее построили у проспекта Дзержинского к Олимпиаде 1980 года. Со сторожами он имел подвязки, и мы договорились, что они временно присмотрят за ласточкой. Официально не могут — мест нет. Да и ездить за машиной через половину города…
Выход невольно подсказала Вика. Во дворе ее дома имелся металлический сборный гараж, выкрашенный зеленой краской. Он располагался неподалеку от нашего подъезда, резко дисгармонируя с окружающим пейзажем. Я спросил у супруги, чей он, и почему кому-то разрешили поставить?
— Это Трофимовича из соседнего дома, — ответила Вика. — Инвалид войны, на фронте ногу потерял. Ездил на мотоколяске с ручным управлением, вот и разрешили. Правда, коляску, говорят, продал — со здоровьем плохо, из квартиры не выходит. А гараж пока стоит.
Я подумал и навестил ветерана. Встретил он меня неласково.
— Думаешь, ты один такой умный? — спросил сердито. — Уже подкатывались. Хрен вам! Я за этот гараж кровью расплатился. Денег мне не нужно.
— А здоровья? — поинтересовался я.
Он глянул удивленно.
— Я официально признанный Минздравом целитель, работаю в клинике. Лечу детей, но могу и взрослых. Предлагаю так. Я занимаюсь вашими болячками, если исцелю, получу гараж в аренду.
Вернуть ветерану молодость, конечно, не вышло, но многое я поправил. Сердце, сосуды, суставы… Три вечера возился. По исходу их Трофимович прицепил протез, прошелся по квартире, после чего изобразил зарядку.
— В партизанах тебе бы, парень, цены не было, — заключил. — Чтоб лечить без медикаментов… Забирай! — он протянул мне ключи от гаража. — Но учти. Долго пользоваться не получится — непременно жалобу напишут. Люди у нас завидущие. Увидят, как машину ставишь, так и настрочат. Исполком прикажет гараж снести.
— Мы оформим договор, — предложил я. — Официально, у нотариуса. Я обязуюсь возить вас в случае нужды по первому требованию и безвозмездно, вы взамен предоставляете мне право пользоваться гаражом. Никакой исполком не подкопается.
— Хитер! — погрозил он пальцем. — Согласен.
— Кстати, мое обязательство не фальшивое. Если нужно, звоните. Не смогу сам, пришлю водителя с машиной.
— Хороший ты человек, Миша! — вздохнул ветеран. — Уважительный и не наглый. Не то выросли некоторые… Телевизор смотреть сил нет. И откуда выползли, бляди? Не додавили мы их…
История с машиной имела и неожиданные последствия. Меня вызвали в КГБ.

Глава 10

В прошлой жизни мне довелось бывать в КГБ — при советской власти и позже. Не затем, о чем вы подумали — по журналистским делам. Как-то взял интервью у бывшего советского разведчика, Главлит потребовал согласовать его в КГБ. После распада СССР стало модно писать о репрессиях НКВД, поучаствовал и я. Секретные службы открывали архивы. Не скажу, что сдружился с комитетчиками, но страха перед ними у меня не было.
В половине девятого я припарковал «Ауди» на Комсомольской улице рядом с бюро пропусков. Закрыл двери на замок и вошел в здание. Молодой прапорщик с синими петлицами на кителе, выписал бумажку, вложил ее в паспорт и протянул мне.
— Кабинет 23, на втором этаже.
Я поблагодарил и отправился по указанному адресу. В кабинете меня встретил мужчина лет сорока, с большими залысинами над высоким лбом. Ответив на приветствие, взял паспорт с пропуском и указал на стул.
— Присаживайтесь, Михаил Иванович! Побеседуем.
Я послушно занял отведенное место.
— Не буду ходить вокруг и около, — начал Николай Сергеевич (так он представился). — Нам стало известно, что на днях вы якобы купили автомобиль у гражданина ФРГ.
— Почему «якобы»? — поинтересовался я. — Все законно.
— Если не считать того, что продавец автомобиля вернул вам деньги, полученные от кассира комиссионного магазина.
— У вас хорошая агентура, — похвалил я.
— Не жалуемся, — улыбнулся он.
— Если так, то должны знать, почему мне де-факто подарили автомобиль.
— В курсе, — кивнул собеседник. — Вы исцелили сына гражданина ФРГ. По этому поводу нет претензий. У меня вопрос, Михаил Иванович. Что вы знаете об отце своего пациента?
— Только имя и фамилию. Ганс Шмидт.
— Он же Дитер Краус, высокопоставленный сотрудник БНД в чине полковника.
От удивления я присвистнул.
— Вот именно! — подтвердил Николай Сергеевич. — В СССР прибыл как частное лицо с паспортом на имя Ганса Шмидта, но мы знаем его подлинные имя, фамилию, место службы и занимаемую должность.
— Теперь ясно, как пронюхал про меня, — вздохнул я.
— Сбор и анализ информации в БНД поставлены неплохо, — кивнул Николай Сергеевич. — В связи с этим хочу спросить. Интересовался ли мнимый Шмидт какими-либо сведениями о Советском Союзе? Просил ли вас информировать его по тем или иным аспектам? Передавал ли какие-либо бумаги или предметы?
— Проще говоря, пытался ли завербовать? — подытожил я.
— Именно! — подтвердил он.
— Не было, — покрутил я головой. — А попробовал бы — получил в табло. Фашист недорезанный! Я к нему, знаете ли, почти проникся. Он рассказывал, что побывал в Хатыни, возмущался сотворенными немцами зверствами. Хвалил русских солдат, кормивших его семью после войны.
— Стандартный прием, — улыбнулся Николай Сергеевич. — Нужно войти в доверие к кандидату на вербовку. Значит, ничего не передавал?
— Вру, было, — спохватился я и достал из нагрудного кармана куртки визитку немца. Как чувствовал — достал из бардачка. — Вот! — положил визитку на стол перед комитетчиком. — В поезде вручил. Предложил, если буду в Германии, звонить, не стесняясь.
— Ага! — Николай Сергеевич взял визитку. — Не возражаете, если спишу номер телефона?
— Нет проблем! — пожал я плечами. — Можете оставить визитку себе.
— Ну зачем же? — возразил он, быстро списывая цифры на листок бумаги. — Вам дали, вы и владейте. Спасибо за содействие.
— Всегда рад, — сказал я, забирая визитку. — Чем еще помочь?
— Пока все, — развел он руками. — Если немец позвонит, сообщите нам о разговоре. Вот мой телефон.
Он набросал на листке несколько цифр и протянул мне. Я взял и спрятал в карман.
— Не задерживаю более.
Он потянул пропуск из паспорта, собираясь сделать отметку.
— Николай Сергеевич! — остановил его я. — Мы могли бы поговорить?
— О чем? — поднял он бровь.
— О происходящем в Белоруссии. Вы же видите, что творится. К власти рвутся националисты, идейные наследники белорусских коллаборационистов, служивших Гитлеру. Если у них выйдет, быть беде.
— Что вы предлагаете? — насторожился комитетчик.
— Давить гадов!
— Сейчас не тридцать седьмой год, — вздохнул он.
— А я и не предлагаю, как в тридцать седьмом. Давить нужно идейно. Вот они бегают с бело-красно-белым флагом. А ведь тот был знаменем предателей Родины. Наверняка в архивах КГБ сохранились соответствующие материалы: документы, фотографии, кадры трофейной кинохроники. Вот бы их опубликовать! Кинохронику показать по телевидению, снабдив кадры соответствующим комментарием. Почему о репрессиях НКВД трубят на каждом углу, а о зверствах предателей Родины молчим? Пусь люди видят истинное лицо тех, кто рвется к власти. Не то нацики распоясались, уже пытаются учить, как нам жить. Только хрен им! Хорошо б еще озвучить эти факты с трибуны Верховного Совета. Можете рассчитывать на мою помощь. Если нужно, найду журналистов и депутата, которые это сделают.
— Интересное предложение, — задумался он. — Необычное.
А самим додуматься в лом? В моем прошлом этого не сделали, хотя решение лежало на поверхности. Как в БССР, так и в независимой Беларуси закрывали глаза на националистическую песочницу. Дескать копаются в ней какие-то маргиналы, ну, и хрен с ними! Спохватились, когда грянуло в 2020-м. Получили коктейли Молотова, террористические акты, нападения на сотрудников правоохранительных органов, их травлю в интернете. Если долго не обращать внимания на зверя, придет время, когда зверь обратит внимание на тебя.
— Я доложу о вашем предложении руководству, — комитетчик встал и протянул мне руку. — Благодарю, Михаил Иванович! Рад нашему знакомству. Надеюсь, оно продолжится.
К моему удивлению, так и случилось. Выходя из КГБ, я не рассчитывал, что в комитете прислушаются. Мнение о нем у меня сложилось не лестное. В тяжелейший для страны период комитетчики фактически бездействовали, по крайней мере, в Беларуси. Я ошибся. Спустя пару недель Николай Сергеевич позвонил по квартирному телефону Вики и попросил меня приехать.
— Вот! — сказал, вручив две объемистых картонных папки. — Здесь в двух экземплярах — для печати и депутата. Все, что позволили рассекретить. С телевидением поработаем сами. Есть просьбы. Первая: сообщите о времени начала акции. И вторая: не ссылайтесь на КГБ. Спросят: откуда материалы, отвечайте, что нашли в архивах. Каких именно уточнять не следует.
Понятно: ссут чекисты. Не хотят замазаться.
— Обещаю! — кивнул я.
Дома просмотрел материалы. Комитетчики постарались. Ксерокопия публикации из журнала «Беларуская школа», выходившем в оккупированном Минске под патронатом фашистов. Обложку украшает молодцеватый портрет Гитлера. Опубликован отчет о состоявшейся в декабре 1941 года конференции окружных и районных инспекторов школ Беларуси. Уточню для тех, кто не понял, фашистских школ. Проходила конференция в городском театре, будущем Купаловском. Здание украшали бело-красно-белые флаги — снаружи и внутри. Они появятся здесь и в 2020 году — вот такая преемственность. И актеры театра будут утверждать, что это символ свободы и национального возрождения… Вернемся к журналу. Выступление главного инспектора белорусских школ Сивицы: «В каждой школе должен быть портрет Гитлера, который следует обрамить бело-красно-белыми флагами…» В 2020 году зомбированная телеграм-каналами молодежь будет вешать их на жилых зданиях и на балконах своих квартир. В Гомеле на площади отморозок спустит государственный флаг, а вместо него подымет бело-красно-белый…
Сведения о 13-м батальоне СД, сформированном из белорусских коллаборантов… «Отличился» зверствами при уничтожении евреев в Глубоком и Тростенце. 22 тысячи узников Колдыческого концлагеря под Барановичами погибли от рук мразей в эсесовских мундирах с бело-красно-белыми повязками на рукавах. Со временем их заменят шевроны в тех же цветах.
Но более всего в папке отыскалось сведений о Союзе белорусской молодежи, созданной в оккупированном Минске по образцу и под патронатом Гитлерюгенда. Ничего удивительного: организация публичная, о ее деятельности писала пресса коллаборантов. Много фотографий. Юноши и девушки в марширующих колоннах под бело-красно-белыми флагами. Некоторые несут портреты Гитлера. Вот они выбрасывают руки в нацистском приветствии. Немцы запрещали кричать «Хайль Гитлер!» не арийцам, потому их прислужники в Минске придумали свой клич: «Жыве Беларусь!» Ничего не напоминает?..
Содержимое папки я просматривал на кухне. Накатили воспоминания. Как вышло, что на истерзанной войной земле Беларуси спустя 75 лет проросли ядовитые семена нацизма? Почему внуки и правнуки партизан станут почитать флаг, под которым убивали их предков? Пусть зомбированных набралось немного, как и коллаборантов в войну, но ведь были. Где и что мы упустили? Есть тут и моя вина. В 1991 году я вернулся в журналистику, работал в республиканской газете. Что мешало поднять тему? Архивы ведь открыли. Нет, писал о какой-то фигне, в результате бело-красно-белый флаг стал государственным. Что потом дало нацикам повод требовать его возврата…
Душевные терзания прервала заглянувшая на кухню Вика.
— Ну, и надымил! — воскликнула с порога. — Что с тобой, Миша? Никогда столько курил.
— Почитай! — я придвинул ей папку.
Она села и стала перебирать ксерокопии и снимки. Я, чтобы не отвлекать, встал и вышел в зал, где плюхнулся на диван. Некоторое время тупо смотрел на экран телевизора — Вика оставила его включенным. Шел репортаж о заседании Верховного Совета БССР. Депутаты сменяли друг друга на трибуне. Я смотрел на них, не вслушиваясь в слова. Неинтересно. Знаю, чем кончится эта трепотня. Нет уж! Мы взбаламутим это болото! Завернем так, что чертям тошно станет! Никого из журналистов привлекать не стану, напишу сам. Попрошу Сашу размножить снимки. Их понадобится много…
— Ужас! — сказала Вика, зайдя в комнату. — Где ты это раздобыл, Миша?
— Есть места, — ответил я туманно.
— На уроках истории об этом не говорили, — продолжила Вика, усевшись рядом и прижимаясь к моему плечу. — Почему?
— Потому что противоречило, мать ее, коммунистической идеологии. Если верить ей, весь советский народ встал на защиту завоеваний социализма. А предателей, дескать, были единицы. Если бы! Даже в Белоруссии немцам служили от двадцати до сорока тысяч человек. А возьми Прибалтику и Украину, где формировали дивизии СС из местных жителей. Полицейские батальоны латышей и литовцев… В сорок третьем они уничтожат сотни деревень на севере Беларуси — вместе с жителями. Население там до сих пор не восстановилось. Добавь армию Власова, «хиви» в Вермахте… Сотни тысяч! Это замалчивали. Спустя сорок пять лет аукнулось. Кто сейчас ходит под такими флагами, знаешь?
— Что ты собираешься делать?
— Напишу статью для «Советской Белоруссии». Факты, исторические свидетельства, снимки. Пусть люди знают.
— Зачем это тебе?
— Нужно.
— Боюсь я, Миша! — она потерлась щекой о мое плечо. — Наживешь ты врагов.
— И это говорит мне член ВЛКСМ? — спросил я с деланной суровостью.
— Сколько того членства осталось? — не приняла шутки Вика. — В будущем году стукнет двадцать восемь, и отдам билет.
— В партию вступать не собираешься?
— Не хочу, — вздохнула она. — Раньше думала, а теперь…
— Вот и умница!
Я обнял ее и поцеловал в щеку.
— Хорошенько зубы почисти перед сном! — фыркнула она, отстраняясь. — Несет как из пепельницы. Иначе целовать не разрешу…
Одну из папок я отнес Яковлевичу, попросив посмотреть на досуге. На следующий день он вызвал меня к себе.
— Зачем ты мне это дал? — спросил, глядя больными глазами. — Ночь не спал. У меня родственники погибли в Минском гетто. Дед, бабушка, сестры отца, их дети. Девять человек. Есть такое место — Яма, это нынешняя улица Мельникайте. Там их расстреляли.
— Вы хотите, чтобы это повторилось?
— Что ты, Миша! — возмутился он.
— Тогда действуйте. Вы же видите, кто рвется к власти в Белоруссии, и под какими флагами они ходят. Попросите слова на сессии Верховного Совета. Познакомьте депутатов, а заодно и республику с этими фактами, — я указал на папку. — Потребуйте создать парламентскую комиссию для их расследования. Я, в свою очередь, напишу статью для «Советской Белоруссии». Нужно задавить гадину, пока не отравила своим ядом людей.
— Гм! — он с любопытством посмотрел на меня. — До сих пор политика вас не интересовала. С чего вдруг?
— Брата моей бабушки расстреляли в 1942 году. Вот эти самые, с бело-красно-белыми повязками на рукавах. После чего один из них забежал в дом убитого и вывел корову. Четверо детей остались без молока. Объяснить, что это значило тогда?
— Не надо, — кивнул он. — Голод. Договорились, Миша! Мне понадобятся фотографии, много. Копии этих, — он постучал пальцем по папке. — Пусть депутаты увидят.
— Сделаю! — кивнул я.
Выступление Терещенко мы смотрели по телевизору в клинике — прямая трансляция в рабочее время. В Красном уголке собрался весь свободный персонал отделения, пришли другие врачи и сестры. Весть о том, что главный врач будет говорить с парламентской трибуны о чем-то важном, разнеслась в коллективе.
— Слово предоставляется депутату Терещенко, — объявил Дементей.
Яковлевич вышел к трибуне с толстой папкой в руках. Особого интереса у депутатов его появление не вызвало. Что может сказать главный врач? Пожалуется на недостаточное финансирование, нехватку лекарств и оборудования. Вон и папку с документами тащит. Будет пихать ее председателю, прося помощи. Ну, ну. Счас вас очень удивят. В папке бомба, и Терещенко уже вытащил чеку.
— Уважаемый председатель, уважаемые депутаты. Я попросил слова не для того, чтобы жаловаться на проблемы в медицине или в вверенной мне клинике, — начал Яковлевич. — Они, конечно, есть, но речь пойдет о более важном. Над республикой и ее жителями нависла смертельная опасность. Мы стоим на пороге реставрации нацизма в Белоруссии.
Зал озадаченно притих, камера показала вытянувшиеся лица депутатов.
— На улицах и площадях Минска и других белорусских городов мы все чаще видим бело-красно-белые флаги. Их даже пытались протащить сюда, в зал заседаний Верховного Совета. Нас пытаются убедить, что это древний национальный символ. Дескать, наши предки, одержавшие победу при Грюнвальде, провели по белому полотнищу окровавленной рукой, так и родился этот символ. Ложь! Бело-красно-белый стяг был придуман в 1917 году членом центрального комитета Белорусской социалистической громады Клавдием Дуж-Душевским. За основу взят либо флаг Германской империи, в котором черную полосу заменили на белую, либо польский, к которому эту полосу добавили. Никаких глубоких исторических корней у этого символа нет.
— Хлусня! — выкрикнул с места Позняк.
— Нет, Зенон Станиславович! — парировал Терещенко. — Вам, как историку, стыдно этого не знать. Хотя, думаю, просто умалчиваете. Я сейчас скажу, почему…
Говорил Яковлевич эмоционально, но уверенно — сказывался опыт многочисленных выступлений на партийных собраниях и совещаниях. Демонстрировал фотографии. Зрители в Красной комнате не отрывались от экрана телевизора. Они слышали это впервые.
— Все это, уважаемые депутаты, реальные факты, подкрепленные документами и фотографиями, а не выдуманные легенды про Грюнвальд. К сожалению, так было в нашей истории. А теперь предлагаю решить, как нам быть дальше…
— Гэта правакация КДБ! — завопил вскочивший Позняк. — Не слухайте яго!
— Молчи, тварь! — грохнул кулаком по трибуне Терещенко. — У меня в войну в Минском гетто погибла семья деда. Девять человек, взрослые и дети. Дед был врачом, спас тысячи жизней. Он не спрашивал у пациентов, какой они национальности, лечил всех. Но, на свою беду, оказался евреем, а их фашисты уничтожали. Вместе с пособниками, ходившими под бело-красно-белыми флагами. Вот они маршируют! — он вскинул над головой пачку фотографий. — Полюбуйтесь!
— Разрешите, Семен Яковлевич! — вскочил с места депутат Лукашенко.
Гляди-ка ты! Хотя не удивлен.
— Пожалуйста, Александр Григорьевич, — кивнул Терещенко и протянул пачку. — Раздайте их коллегам. Пусть все увидят.
Лукашенко выбежал к трибуне, забрал пачку снимков и отправился обратно. И вот тут случилось непредвиденное. К нему подскочил Позняк и с воплем: «Правакация КДБ!» вырвал пачку. Фотографии разлетелись по залу. При этом рука Позняка смазала Лукашенко по лицу. Директор совхоза не стерпел и пихнул обидчика в грудь. Именно так: не толкнул, а пихнул. Изо всей силы.
Тут нужно пояснить. ТАМ я был знаком и с Зеноном, и с Лукашенко. С будущим президентом даже довелось играть в футбол — журналисты против депутатов. Футболистом Лукашенко был классным, это позже переключится на хоккей. Так вот. Тощий интеллигент Зенон рядом с директором совхоза смотрелся, как лань против лося. Получив толчок, он отлетел на несколько метров и грохнулся на спину, задрав верх тощие ноги в стоптанных туфлях.
Первыми сообразили соратники попранного вождя. Вскочив с мест, полетели к обидчику, горя жаждой поквитаться. Перед трибуной мгновенно образовалась куча-мала. Время от времени из нее вылетал очередной бэнээфовец и с размаху плюхался на пол — удар у Лукашенко мощный. Мне как-то довелось пожать ему руку. Я мужик не слабый, все же бывший борец, но у него лапа о-ой-ой! Врежет — мало не покажется. А во фракции БНФ сплошь интеллигенты. Задохлики…
— Товарищи депутаты! — вскочил с места Дементей. — Немедленно прекратите безобразие! Займите свои места!
Это был глас вопиющего в пустыне. К драке подключились другие депутаты. Бэнээфовцев в парламенте, мягко говоря, не жаловали, а тут повод отвести душу. Медсестры и врачи в Красной комнате смотрели на развернувшееся побоище, выпучив глаза. Драка в парламенте! Никогда не видели! Привыкайте… Тем временем стало ясно, за кем правда и большинство. Фракцию БНФ оттеснили к дверям, после чего вышвырнули из зала. Некоторых — пинками. После чего победители вернулись на свои места, где, довольные, расселись, обмениваясь впечатлениями. Все это время Яковлевич невозмутимо простоял за трибуной.
— Уважаемый председатель! — обратился к Дементею. — Я могу закончить?
— Пожалуйста! — кивнул тот.
— Предлагаю создать парламентскую комиссию, на которой рассмотреть озвученные мной и другие факты о преступлениях пособников нацистов из числа белорусских коллаборационистов. И еще. Только что мы стали свидетелями отвратительного зрелища. Идейные наследники белорусских полицаев пытались расправиться с коллегой, вся вина которого состояла в том, что он хотел узнать правду. Видимо, она колет глаза радетелям адраджэння. Предлагаю запретить фракции БНФ участвовать в заседаниях Верховного Совета сроком на десять дней.
Ну, Яковлевич, ну, голова! Отжигает не по-детски.
— Ставлю на голосование! — объявил Дементей. — Кто за? Против? Принято единогласно. Семен Яковлевич, — повернулся к Терещенко. — У вас есть предложения по составу комиссии?
— Да, — кивнул Яковлевич. — Вот список, — он поднял листок. — Но я прошу его дополнить. Депутат Лукашенко показал, что готов постоять за истину. Думаю, придется к месту в комиссии. Более того, желал бы видеть Лукашенко ее главой.
— Александр Григорьевич! — Дементей повернулся к залу. — Согласны?
— Да! — встал Лукашенко.
Камеру навели на него. М-да, видок. Волосы растрепаны. Наполовину оторванный лацкан пиджака свисает до пупа. На рубашке не хватает пуговиц, галстук вовсе куда-то подевался. На скуле — синяк. Но выглядит будущий президент довольным. А то! Его команда победила, а он сам получил шанс пробиться на политический Олимп. Депутатская комиссия в этом времени — о-го-го! Именно она некогда вынесла Лукашенко в президентское кресло. И неважно, что там он воевал против коррупции.
— Передайте, пожалуйста, список, Семен Яковлевич! — попросил Дементей.
Получив его, зачитал фамилии, спросил есть ли отводы и самоотводы, после чего вынес состав комиссии на голосование. Его утвердили подавляющим большинством голосов. Лукашенко стал председателем. Ну, все, процесс пошел. Кажется, я подправил историю. «Для чего?» — спросите вы. Ведь и в моем времени националисты потерпели поражение. Только произошло это после нескольких лет бед и разрухи. Верховный Совет, получивший после распада СССР власть в республике, превратился в сборище болтунов и павлинов. Тон в этом задавал БНФ. Расцвели коррупция и власть местных князьков. Они стали хозяевами в областях. Экономика деградировала, зато развивался теневой бизнес. В стране появились воры в законе, заказные убийства, банды на дорогах…
Драку в Верховном Совете БССР показали по центральному телевидению. Ну, так событие какое! Не привыкли еще. У Лукашенко взяли интервью. Сверкая бланшем на скуле, он заверил, что приложит все силы, чтобы расследовать попытки реставрации нацизма в Белоруссии. Кто бы сомневался?
На следующий день «Советская Белоруссия» опубликовала мою статью. Она заняла газетный разворот — небывалое дело для рядового автора. Много фотографий, на которых отчетливо виден бело-красно-белый флаг, обрамляющий портрет Гитлера и зигующая молодежь. Публикацию предваряла справка об авторе. В ней Михаила Мурашко представили целителем, излечившим от тяжелой болезни сотни детей.
— Главный редактор велел, — сообщила Люся, когда я позвонил. — Одно дело, когда статью пишет журналист, другое — считай, врач. Если б автором стал кто-то из ЦК или даже из нас, сочли бы пропагандой. Тут попробуй возрази! Врачам у нас верят. Молодец, что подрядил на это дело Терещенко. Моя мама плакала, когда он говорил про свою уничтоженную в войну семью. Она ведь тоже почти всех потеряла.
Разбередил я рану у белорусов… Только пусть лучше сейчас, чем потом, после голодных маршей и повальной безработицы. Статью перепечатали все газеты республики — это уже ЦК КПБ постарался. Белорусское телевидение показало фильм «Ядовитые семена», в котором широко использовало кадры трофейной кинохроники. Их оказалось на удивление много. Авторитет БНФ рухнул. Поясню. Беларусь очень толерантная страна, здесь веками мирно уживались разные религии. К чужому мнению относятся терпимо, но есть тема, какую лучше не цеплять. Это прошедшая война. Слишком много крови пролилось, слишком велико было ожесточение. Даже в 21-м веке брошенное в запальчивости слово «полицай», могло обернуться дракой. Из-за этого, к слову, у нас не стали переименовать на модный лад милицию — не поняли бы. А тут нацики подставились. Выбрать своим символом флаг коллаборационистов… Если Бог хочет наказать, он лишает разума. Символ должен объединять людей. В истории Беларуси их полно — выбирай любой. Нет же, засвербело этот. Ну, и огребли. Быстро сошли на нет многотысячные митинги БНФ. Теперь при виде бело-красно-белого флага люди говорили: «Полицаи!». Флагоносцев стали бить. Злости у людей выше крыши. Отсутствие продуктов в магазинах, водка и сигареты по талонам, рост цен при небольших зарплатах — все это справедливо связывали с КПСС. Но до партийных бонз не дотянуться, а вот эти рядом — подходи и бей. Милиция не вмешивалась. Без телесных повреждений обошлось? Ну, и ладно. В милиции правильные люди служат. Потомков полицаев и коллаборационистов в нее не берут. На чьей стороне симпатии людей в форме, объяснять не нужно.
Личная жизнь тоже поменялась. В сентябре я стал свободным человеком — получил развод. Адвокат Вики дело знал. Первым делом встретился с Галей и выкатил ей ультиматум. Или соглашается на развод, и тогда все достанется ей, или же получит иск о разделе имущества. Квартира, мебель, остальное нажитое — пополам. Галя согласилась, не раздумывая, о чем заявила судье, назначившей нам предварительное слушание. Обратиться в суд порекомендовал тот же адвокат.
— Если через ЗАГС, ждать долго, — пояснил. — И в любой момент жена может передумать. Тогда начинай сначала.
Судья, молодая женщина, получив от нас с супругой одинаковые ответы, объявила:
— Раз обе стороны согласны, а имущественного спора нет, завтра разведу. У меня как раз заседание.
— Уже? — удивилась Галя.
— А чего ждать? — улыбнулась судья.
Кое-что из семейного имущества я все же получил — забрал книги. Галя все равно их не читает, а нам с Викой интересно. Через десять дней я взял в канцелярии бумагу о вступившем в силу решении суда и отвез ее в ЗАГС. Там выписали свидетельство о разводе. Я пригласил Вику в «Папараць-кветку», предъявил бумагу и спросил:
— Дорогая Виктория Петровна, перед вами одинокий и неприкаянный мужчина. Согласны ли вы взять его в мужья? Обещаю холить и лелеять, любить и не обижать.
— А еще? — сощурилась Вика.
— Получку приносить до копейки.
Она рассмеялась.
— Ох, Миша! — сказала, отерев слезы. — Не можешь ты без шуток. Так и быть, уговорил. Согласна.
— Тогда завтра — в ЗАГС. Фамилию оставишь свою или поменяешь?
— А тебе как хочется?
— Все равно. Хочешь — будь Комариком, нет — становись Мурашко. Можешь соединить две фамилии, закон это позволяет. Как тебе Комарик-Мурашко?
— С такой только в цирке выступать! — фыркнула она. — Согласна на Мурашко.
Я поднял руку вверх и махнул ею. Со стороны сцены, где только что закончил петь вокально-инструментальный ансамбль, раздалась барабанная дробь. Я встал и прошел к ним. Солист сунул мне микрофон.
— Друзья! — объявил я притихшему залу. — Хочу сообщить вам радостную новость. Только что любимая согласилась выйти за меня замуж!
Публика за столиками зааплодировала. А что? Уже подогрелись изнутри.
— С вашего разрешения я спою ей о своей любви.
Музыканты взяли инструменты. Из динамиков полилась музыка. Только это «фанера», ансамбль делает вид, что играет. Микрофон, кстати, тоже отключен.

— Бесаме, бесаме мучо
Комо си фуэра эста ноче ла ультима вес.
Бесаме, бесаме мучо.
Ке тенго мьедо пердерте, пердерте деспуэс…

«Пел» я страстно, даже изобразил нечто вроде танго, только соло. Завершив, поклонился. Зал отреагировал бурными аплодисментами. Ну, так Хулио Иглесиас…
— Ты еще и поешь? — спросила Вика, когда я вернулся за столик.
— Как медведь в берлоге, — сознался я. — Это Хулио Иглесиас. Но ведь красиво вышло, не так ли?
Целый час с ансамблем репетировал, двести рублей заплатил. Кстати, идея ребятам понравилась. Думаю, внедрят в практику. Вика расхохоталась. Вот за что ее люблю, так за чувство юмора.
— Что значит «бесамо мучо»? — задала вопрос.
— Целуй меня крепче.
— Встань! — велела она.
Я подчинился. Она положила руки мне на плечи и впилась в губы долгим поцелуем. Публика в зале устроила овацию. Вот так и сделал предложение.
Будущего мужа надлежало представить родителям невесты. Мы с Викой сели в «Ауди» и покатили в Барановичи. Там в частном секторе в деревянном доме обитали старшие Комарики, работавшие на местном предприятии. Простая, рабочая семья. Появление «Ауди» на захолустной улице вызвало фурор. Набежали мальчишки, следом подтянулись взрослые.
— Ни х*я себе! — выразил восторг какой-то поддатый гражданин. — Это где ж такие делают?
— В Германии, — пояснил я и поздоровался с вышедшими встречать родителями Вики: — Добрый день, Полина Карповна и Петр Николаевич! Я Михаил.
— Здравствуй, зять! — Петр Николаевич пожал мне руку. — Загоняй немца во двор! Не то открутят чего-нибудь.
Так и сделали. Дальше было застолье и раздача слонов — в смысле подарков. Выбирала их Вика. Маме — кофту из мохера, отцу — импортный свитер, младшей сестре — джинсовое платье. Всей семье — цветной телевизор, и не какой-нибудь «Рубин», а настоящий «Сони». Деликатесы и напитки само собой. Тесть только крякнул, когда я выставил на стол бутылки.
— Рот не разевай! — прикрикнула жена, собрала и утащила выпивку.
— Вот ведь баба! — возмутился тесть. — Зять угощение привез, зачем прячешь? Что я, алкоголик?
— Плюньте, Петр Николаевич! — успокоил я. — Как забрали, так и принесут. Давайте подключим телевизор.
Пока женщины накрывали стол, мы распаковали коробку, прикрутили к телевизору ножки и подключили его к сети и антенне. Я настроил каналы.
— Сказка! — оценил тесть. — Угодил, Миша! Наш совсем никакой, а новый не купить — очередь. Хоть футбол нормально посмотрю.
— Я тебе дам футбол! — послышалось из соседней комнаты. — Кино будем смотреть или постановку какую.
— Видишь, с кем живу? — пожаловался тесть. — Замучили бабы. Жена, дочки… Ни тебе чарки, ни футбола. Лишь свое знают. А семья на мне! — он стукнул себя в грудь.
— Молчи уж! — отозвалась супруга. — Сколько в прошлом месяце получил, а? Нам на фабрике больше дали.
— Слова не скажи, — буркнул тесть. — Мало дали только в этом месяце. Дальше больше будет, вот увидишь.
— Есть идите! — позвала жена.
Родители Вики мне понравились, как и я — им. Развод дочери они переживали, а тут новый зять нарисовался. И не кто-нибудь, а знаменитый целитель. Обо мне тут знали — Вика переслала родителям статьи из «Советской Белоруссии». А тут целитель лично прикатил, на иномарке, да еще с горой подарков. Младшая сестра Вики, Лена, студентка пединститута, посматривала на меня с нескрываемым интересом. Вика, уловив этот взгляд, показала ей кулак. Та в ответ высунула язык, тут же схлопотав подзатыльник от матери. Я рассмеялся.
— А скажи, Миша, — спросил подвыпивший тесть. — Со своей прежней чего развелся?
— Петя! — возмутилась теща.
— Что такого? — не смутился тесть. — Посмотри какой мужик! Молодой, красивый, богатый. К людям уважительный. Знать хочу, чем жена не угодила.
— Я отвечу, — улыбнулась Вика. — Видела ее. Да такую мымру только поискать. Матерится, как сапожник. Сама толстая, страшная и ленивая. Миша даже сам еду готовил.
— Вот ведь бл… — попытался возмутиться тесть, но осекся, натолкнувшись на взгляд супруги. — Чтобы мужика не накормить! Ты-то хоть готовишь? — посмотрел он на Вику.
— Каждый день и очень вкусно, — подтвердил я. — Петр Николаевич и Полина Карповна, замечательную дочку вырастили! Умница, красавица, замечательная хозяйка. Спасибо вам за нее!
Теща расцвела улыбкой, тесть довольно кивнул.
— Михаил, — спросила Лена. — А еще целители в Минске имеются? Желательно неженатые?
Все расхохотались.
— Тебе блондина или брюнета? — поинтересовался я.
— Все равно. Лишь бы на иномарке, — сообщила Лена.
Ответом на ее слова был новый взрыв смеха. Посидели, поболтали, переночевали и уехали. На прощанье я назвал тещу «мамой», тестя — «батей».
— Им понравилось, — сказала Вика на обратном пути. — Бывший так не звал. Батя говорил про него: «Индюк!» А тут ты, знаменитый и богатый, родителями признал. Да еще подарками засыпал.
— Деньги взяли? — спросил я.
— Не хотели, — вздохнула Вика. — Мама говорит: «Вам нужнее. Квартира маленькая, нужно собирать на расширение».
— Это не вопрос, — пожал я плечами. — Хоть сейчас можем поменять на бОльшую с доплатой. Или выменять за «Ауди» однушку, а две квартиры — на трехкомнатную. Вот распишемся — и займемся.
— Так и сказала, объяснив, что денег у нас много. После этого согласились. Не сердись, Миша! — Вика приподнялась на сиденье и чмокнула меня в щеку. — Они всю жизнь горбатились на нас с Ленкой. Вырастили, выучили. Хорошо, что между нами большая разница в годах, двух студенток не потянули бы. Сколько помню, жили скудно, Ленка за мной платья донашивала. Папа с мамой сберкнижки опустошили, да еще денег заняли, чтобы мне помочь с кооперативом. Я их так люблю! — она шмыгнула носом.
— Давай перевезем родителей в Минск! — предложил я. — Купим им квартиру с удобствами. В частном доме старикам трудно: ни водопровода, ни канализации. Да еще печь топи… В городе живи и радуйся, да и ты рядом.
— Не захотят, — вздохнула Вика. — Им еще Ленку устроить.
— Устроим, — пообещал я. — Мужа пусть сама ищет, а с жильем поможем. Или мы не целители?
— Миша… — Вика всхлипнула и, пристав, обняла меня за шею. — Ты у меня такой…
— Но, но! — сказал я. — Не отвлекай водителя от движения.
К чему эти сантименты? Денег у меня много, через год они превратятся в пыль. Было б что жалеть! Вот такой я рациональный…

Глава 11

— Присаживайтесь, Джордж! — Вадим указал на кресло. Обождав, пока секретарь займет место, спросил: — Как вам бывшая Родина? КГБ не досаждал?
Его тонкие губы тронула улыбка.
— Нет, сэр! — мотнул головой секретарь. — Если кто и досаждал мне в поездке, так валютчики и проститутки. Телефон в гостинице не умолкал: предлагали досуг и выгодный обмен фунтов на рубли.
— Воспользовались? — Вадим поднял бровь.
— Нет, сэр! — ответил секретарь после заминки.
«Врет! Наверняка менял фунты у валютчиков», — определил Вадим, но продолжать тему не стал.
— Теперь к делу. Что скажете о целителе?
— Все написанное о нем правда.
— Уверены?
— Да, сэр. Я был в клинике, беседовал с родителями больных детей — как исцеленных, так и ждущих очереди. Выдавал себя за одного из них. Дескать, сомневаюсь в экстрасенсе. Говорил на эту тему с медицинским персоналом. Отзывы однозначны: у целителя дар. Проявился летом этого года, говорят, после удара молнии. Так ли это, утверждать не берусь — сведения противоречивы. Исцеляет так: кладет руку на голову ребенка и держит некоторое время. Больной ощущает холод, иногда сильный, после чего пораженный орган восстанавливается. Ходят слухи, что лечит не только ДЦП, но исцеленных с другими болезнями отыскать не удалось. Извините, сэр!
— Не важно, Джордж, — сделал небрежный жест Вадим. — Этого достаточно. ДЦП считается неизлечимой болезнью, чтоб вы знали. А он, значит, исцеляет. Что представляет собой как человек?
— Здесь подробные сведения, сэр!
Секретарь, встав, протянул тонкую папку. Вадим взял, вытащил вложенные в нее листки и углубился в чтение. Затем рассмотрел приложенные к ним снимки. Завершив, отложил в сторону.
— Блестящая работа, Джордж! Место прописки и реальное место проживания объекта. Жена, любовница… Даже график дежурств последней. Сами собирали сведения или нанимали исполнителей?
— Частично нанимал. Выдавал себя за журналиста «Таймс».
— Вот как? — поднял бровь Вадим. — У вас есть документы?
— Их не спрашивали. Достаточно было показать банкноту. В СССР царит бардак, сэр. Никому нет дела, для чего и кого ты собираешь информацию. Вы были правы, говоря, что не узнаю бывшую Родину.
Вадим кивнул, достал из ящика стола пачку двадцатифунтовых банкнот и придвинул ее к секретарю.
— Как обещал.
— Благодарю, сэр!
Секретарь, встав, ловко смел со стола пачку и сунул ее в карман.
— Последний вопрос, Джордж. Ваши личные впечатления о целителе?
— Цену себе знает. Держится уверенно, но не чванится. С людьми вежлив и обходителен. Персонал клиники отзывается о нем восторженно. Целитель завел для них бесплатные чаепития, за свой счет кормит бутербродами и выпечкой, доплачивает за работу. Очень необычно, сэр. Любопытный симбиоз государственной клиники и частной практики. Клиника обеспечивает прием, размещение и питание больных, а вот деньги с них получает целитель. Частью делится, но это крохи. Невозможная ситуация на Западе. Бардак, — Джордж пожал плечами.
— Вы летели через Москву?
— Да, сэр. Прямого рейса в Минск из Лондона нет.
— Закажите мне билет на ближайший рейс до Москвы. Бизнес-класс.
— Слушаюсь, сэр! — секретарь встал. — А виза?
— Не беспокойтесь. У меня есть знакомые в советском посольстве. Свободны.
Секретарь встал, поклонился и вышел. Вадим взял со стола снимок и некоторое время рассматривал запечатленного на нем молодого человека. Тот был снят в движении, но схваченное камерой выражение лица вышло четким и живым. Решительный, целеустремленный вид. «Ну, что, мурашка? — усмехнулся Вадим. — Считаешь, что вытянул у жизни счастливый билет? Пришло время познакомиться, целитель…»

* * *

Если в двух словах можно охарактеризовать чувства, в которых пребывала Виктория, то следовало сказать: «перманентное счастье». Оно не покидало ее ни дома, ни на работе. С ним она просыпалась и отходила ко сну. Это чувство невозможно было сравнить ни с каким другим. Разве что в детстве она ощущала себя столь же безмятежно, но то было давно и забылось. Встреча с Михаилом радикально изменила ее жизнь, в ней появились цель и смысл. «Господи! — иногда сокрушалась Вика. — Почему только сейчас? Почему не раньше? Столько лет потеряно!» Одновременно понимала, что сетует зря. Встреть она Мишу раньше, не факт, что влюбилась бы. Скорей всего, нет. Кем он был тогда? Рядовым журналистом, любимцем женщин (однокурсники по Бауманке, с которыми сидели в ресторане, проговорились), человеком довольно легкомысленным. Это ж кем надо быть, чтоб жениться на Гале? Вика, в ту пору ловеласа отвергла бы. Понадобились неудачное замужество и развод, последовавшая за ними болезнь, чтобы взглянуть на жизнь по-иному. Да и он стал другим, в чем как-то признался.
— Жил, не чуя ног под собой, — сказал ей. — А годы утекали. Жизнь коротка, милая, даже не представляешь, как. Повезло, что Господь послал мне тебя.
— Думаешь, это он? — не поверила Вика. — Не случайность?
— Случайностей не бывает, — улыбнулся он и привлек ее к себе. — Все в нашей жизни предопределено. Но не так, как полагают фаталисты: дескать смирись и покорно следуй судьбе. Бог дарует нам свободу воли. Предлагает выбор: можешь идти прямо или свернуть, а то и застыть на месте. Ты в своем праве. Но тебе подскажут. Выберешь правильный путь — помогут, забредешь не туда — щелкнут по носу. У тебя бывало так, что не хочется заниматься каким делом? Не лежит душа — и все.
— Было, — кивнула Вика.
— Как поступала?
— Пересиливала себя.
— Результат?
— Выходило плохо, — ответила Вика, подумав. — Иногда вовсе скверно.
— Кто-то называет это предчувствием, но на деле — тебя предупреждают.
— Я не хотела ехать к тебе на прием, — возразила Вика. — Прохоровна уговорила.
— Но приехала?
— Что-то заставило, — призналась она. — Увидала толпу у дома и решила уйти. Почему-то не смогла. Затем увидела тебя и подбежала. Дальше знаешь.
— А теперь интимный вопрос, — продолжил он. — До меня ты приглашала к себе малознакомых мужчин?
— Никогда! — обиделась Вика. — Что я, блядь?
— А меня позвала. Почему?
— Это ж очевидно, — пожала она плечами. — Из-за меня ты поссорился с женой, да еще отказался брать деньги. Я обязана была предложить.
— Только поэтому?
Он пристально посмотрел на нее. Вика почувствовала, что краснеет.
— Я хотела тебя, — призналась, смутившись. — Было стыдно, но противиться не могла.
— Правильно сделала, — одобрил он. — У меня возникло такое же чувство, разве что без стыда. Странно, не находишь? Вокруг полно красивых мужчин и женщин. Некоторые тебе даже нравятся, но тащить их немедленно в постель желания не возникает. Нас свели, милая, там, — он указал пальцем на потолок.
— Уверен?
— Не сомневайся. Что заставило Галю прийти в офис, да еще застать нас в двусмысленной ситуации? Прежде у нее такого желания не возникало. Плевать она хотела на мое целительство, лишь бы деньги давал. А тут прилетела, устроила скандал, тем самым толкнув нас в объятия друг друга. Нам помогли. Надо ценить и не пытаться ерепениться. Или ты против?
— Что ты?! — обиделась Вика. — Зачем? Я словно в сказку попала. Хотя иногда неловко.
— Отчего?
— Ты богатый, красивый, знаменитый. Многие в клинике считают, что я выбрала тебя по расчету. Вот такая хитрая.
— Пусть считают, — пожал он плечами. — Мы ведь знаем, что это не так. Наплевать и забыть. Успешным и счастливым завидовали всегда.
— Иногда мне кажется, что тебе много лет, — вздохнула Вика. — Просто сражаешь своей мудростью.
— Это не мешает меня любить? — прищурился он.
— Нисколько! — затрясла она головой. — Просто иногда чувствую себя не женой, а дочкой. Любимой и обожаемой, но ребенком.
— Главное, что любимой, — засмеялся он, обнимая ее.
Миша познакомил ее с друзьями, с которыми учился и работал до того, как стать журналистом. Сделал это просто: пригласил их в ресторан. Двое пришли с женами, третий, высокий и красивый мужчина, один. Вику он сразил своей улыбкой — мягкой и какой-то грустной. На редкость обаятельный парень! Звали его Виктором, получается тезки. Михаил представил ее друзьям, познакомились. Поначалу Вика чувствовала себя скованной — так всегда бывает, когда попадаешь в компанию, где все давно знают друг друга, а ты, вроде, чужой. Но потом все наладилось. Атмосфера за столом быстро потеплела. Тосты, шутки, танцы. Во время одного из них, Вика спросила Мишу:
— Почему Виктор не танцует? У него есть девушка?
— Нет и никогда не было, — ответил Миша.
— Почему? Красивый парень! — удивилась Вика.
— У него анкилозирующий спондилоартрит, проще говоря, болезнь Бехтерева. Помнишь книгу «Как закалялась сталь»?
Вика кивнула.
— Ее автор, Николай Островский, умер от нее в тридцать два года. Витю тоже это ждет. Он знает, потому и не заводит привязанностей. Живет один в своей кооперативной однушке. Еще лет пять и все, — он вздохнул.
— Какой ужас! — воскликнула Вика. — Неужели ничего нельзя сделать?
— Официальная медицина спондилоартрит не лечит. Я не пробовал, но хочу попытаться. Только Витю нужно уговорить. Он отчаялся, и не верит никому. Поможешь?
— Да! — сказала Вика.
Прервав танец, они вернулись за стол.
— Вот что, Витя, — начал Михаил. — Приглашаем тебя в клинику. Завтра выходной, сеансов у меня нет, посмотрю тебя. Идет?
— Брось! — махнул рукой Виктор. — Мне уже не помочь. Болезнь неизлечимая.
— ДЦП тоже, — хмыкнул Михаил. — Я, однако, исцеляю. Тебе что, в лом? Попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин.
— В самом деле, Виктор! — подключилась Вика. — Покажем вам наше отделение, познакомим с детьми. Многие из них прежде не ходили, а теперь — запросто. Посидим, попьем чаю, можно с коньяком. Любите коньяк?
— Люблю, — улыбнулся Виктор. — С кофе.
— Будет и кофе! — заверила Вика.
— Значит завтра в десять, — завершил разговор Миша. — Мы заедем за тобой.
Виктор жил неподалеку от их дома. В десять они забрали его и отправились в клинику. Там провели по палатам, показав детей — больных и уже исцеленных. Последних набралось много — в выходные дни из клиники не выписывали. По лицу Виктора Вика поняла, что увиденное его впечатлило. Михаил отвел его в процедурную, а она отправилась готовить кофе и закуски. Минут через десять в ординаторскую заглянул Миша.
— Тяжелый случай! — сказал, присев на стул. — Позвонки уже начали срастаться. Жар прямо полыхает. Плесни мне кофейку! Выпью и продолжу.
Так он забегал дважды, а потом появился вместе с Виктором. Вику поразил контраст в облике двух мужчин. Если Виктор выглядел свежим и помолодевшим, то Михаил — усталым и разбитым.
— Получай готовенького! — сказал он, подтолкнув друга в спину. — Витя, продемонстрируй!
Друг улыбнулся и, наклонившись, достал пальцами пол.
— Раньше ниже щиколоток не получалось, — объяснил Вике.
— Налей нам кофе! — попросил Миша. — Вите можно с коньяком. Мне нельзя — за рулем.
Посидели, поболтали. Друзья принялись вспоминать прошлое. Оказалось, они много лет жили в одной комнате общежития: сначала Бауманки, затем тракторного завода.
— Представляешь? — смеясь, рассказывал Михаил. — Витя как-то надумал джинсы постирать. Прополоскал и, не отжав, через всю комнату на балкон вынес, где подвесил на подтяжки, к штанинам гантели прицепив.
— Зачем? — изумилась Вика.
— Чтобы не садились, — объяснил Виктор.
Вика захохотала.
— А еще громкую музыку любит, — продолжил Михаил. — Включит проигрыватель и смотрит на меня: молчу или возмущаюсь. Если молчу, увеличивает громкость. И так, пока не скажу: прекращай!
— Отключал? — спросила Вика.
— Переходил на наушники, — ответил Виктор.
Вика снова засмеялась.
— Сколько я вам должен? — спросил Виктор.
— Брось! — махнул рукой Михаил. — Ты меня обяжешь, если никому не скажешь, кто тебя исцелил — даже ребятам. Разболтают и начнется. Представляешь, сколько больных спондилоартритом в стране? На всех меня не хватит. Тут детей бы исцелить…
Домой они вернулись в отличном настроении. В квартире Михаил, пройдя в комнату, вытянулся на диване.
— Полежу немного, — объяснил. — Устал что-то.
— Стоило так выкладываться? — спросила Вика, присаживаясь рядом. — Мог разбить лечение на сеансы.
— На второй я бы Витю не затянул, — вздохнул он. — Следовало сразу. Но теперь за него спокоен. Может, и жену заведет. Он со странностями, как любой старый холостяк, но добрый.
— У меня есть подруга Лариса, — сказала Вика. — Разведенная, как и я. Врач в клинике. Очень хороший человек. Развелась, потому что муж спился. Только у нее дочка. Это ничего?
— Да хоть две! — махнул он рукой. — Разве в этом дело? Помнишь Колю, за столом напротив сидел. Маленький такой, кругленький?
— У которого жена на полголовы выше? — уточнила Вика.
— Этот, — подтвердил Михаил. — Он ее у мужа увел. Долго ждал, пока разведутся. И ребенок у нее от первого мужа. Знакомь Витю с Ларисой. Понравятся друг другу — хорошо. Нет — пусть сам ищет. Я свое дело сделал.
— Я тебя люблю! — сказала Вика, и поцеловала мужа.
Одной из обязанностей врачей в клинике были ночные дежурства. В график включали и заведующих отделениями. Неприятно, но куда денешься? В тот вечер, отправив Мишу домой, Вика не подозревала, как изменится их жизнь после этой ночи…

* * *

Звонок в дверь отвлек меня от чтения. Бросив книгу на диван, я встал и пошел к двери. Кого принесло? Вика на дежурстве, соседи нас в такое время не беспокоят. Пациент? Только, если кто адрес слил. До сих пор не хаживали.
Звонок прозвенел во второй раз — протяжно и настойчиво. Пациенты так не звонят. Я открыл дверь и удивленно уставился на стоящего за порогом незнакомца. На вид лет сорока пяти, лицо невыразительное, одет в модный плащ и шляпу. Из-под плаща выглядывали отутюженные стрелки брюк и лаковые ботинки. Богатый прикид.
— Добрый вечер, Михаил Иванович! — поздоровался нежданный гость. — Разрешите?
Я посторонился. Он вошел в прихожую, снял и протянул мне шляпу. Я послушно взял и повесил на вешалку. Он расстегнул пуговицы на плаще и повернулся ко мне спиной. Я помог ему раздеться и примостил плащ рядом со шляпой. Делал это на автомате — словно ждал дорогого гостя и теперь старался угодить.
— Туда? — спросил незнакомец, указав на дверь комнаты, и, не став ждать подтверждения, прошел в зал, где устроился в кресле и указал мне на диван. — Присаживайтесь!
Удивляясь себе, я сел на предложенном месте.
— Посидите так, — велел он и стал рассматривать меня. Взгляд у него был тяжелый и пронизывающий. Я пришел в себя и с вызовом уставился на него. Выглядел незваный гость респектабельно. Пиджак в крупную клетку, белоснежная сорочка, в вырезе ворота — цветастый шелковый платок. Темно-серые шерстяные брюки в полоску и лаковые остроносые туфли. Вылитый заграничный буржуй, какими их изображает советская пресса. Говорит с легким акцентом. Такой появляется в русских, много лет проживших за границей.
Незнакомца мое разглядывание нисколько не смутило. Он продолжил свое занятие, время от времени прищуривая блеклые глаза.
— Что и следовало ожидать, — произнес, завершив осмотр. — Аура яркая, устойчивая. Потенциал сильный, но запечатан, выход только в ладони. Из какого года перенеслись?
— Что?! — изумился я.
— Бросьте, Михаил Иванович! — улыбнулся он. — Нет смысла запираться. Хотите угадаю? Две тысячи двадцатый?
— Двадцать первый, — буркнул я.
— Ну, и как там? — поинтересовался он. — Третьей мировой не случилось?
— Хуже, — вздохнул я. — Короновирус из Китая прилетел. Что-то вроде гриппа, но более заразный и тяжкий по последствиям. Здравоохранение почти всех стран к пандемии оказалось не готовым. Не хватает коек, врачей, нет лекарств, только перед моим уходом создали вакцины. Но они пока слабо помогают. Правительства объявили карантин и закрыли людей в домах. Не помогло: люди продолжают умирать. Счет идет на миллионы. Экономика рухнула, в ряде отраслей откатилась на десяток лет.
— Об экономике поподробней, — попросил он.
Я подчинился. Он слушал, время от времени задавая уточняющие вопросы. Интересовался, как заметил, главным образом транснациональными корпорациями. Рассказал ему все, что помнил.
— Благодарю, — сказал, когда я смолк. — Ценная информация. Правда, ждать долго, зато старость обеспечу, — он улыбнулся. — Как вы умерли?
— От сердечного приступа в квартире.
— У меня автомобильная авария, — сказал он. — Две тысячи шестой год. Недоумок на «порше» врезался. Через две полосы выскочил на встречную — и в водительскую дверь. Только и успел заметить светлую тень. Пьяным оказался, мне про то в больнице сказали. Только в ней не задержался — слишком тяжкие повреждения. Темнота — и прихожу в себя в своем же теле в 1975 году. Рядовой служащий Внешторгбанка с нищенской зарплатой. В СССР — застой. Я Плехановку закончил с красным дипломом, мечтал работать за границей. Но таким, как я, без связей или без волосатой лапы, как тогда говорили, хода не было. В той жизни высоко не пробился — начальник управления в банке. Занимался ценными бумагами. Обеспеченный, но не богатый человек. Я всегда знал, что стою большего, только как себя реализовать? В СССР невозможно, в независимой России — поздно. Начинать следует молодым. К тому же проявился дар, вроде вашего, но иного направления. Испытал и понял: нужно убегать, иначе попаду в лапы КГБ. Сунут в камеру и замучают экспериментами. Удалось слинять. Нервов помотали, — он хмыкнул, — но выпустили. Перебрался в США. Ожидал, что придется туго, но не подозревал, что насколько. Без друзей, денег, связей… Но пробился. Понемножку стал играть на бирже. Память у меня отменная, историю появления и развития «голубых фишек» знаю хорошо. Первый миллион заработал через пять лет. Жизнь наладилась, но меня не удовлетворяла. Масштаб мелкий. Крупному игроку на бирже нужен значительный капитал. Можно взять кредит, но, во-первых, много не дадут, во-вторых, рискованно. Я так пару раз пролетел. Опираясь на свои знания, рассчитывал сорвать куш, в результате ушел в минус. Еле закрыл позиции. Это ведь не наш мир, Михаил Иванович.
— Разве? — удивился я.
— Именно! — кивнул он. — Похож, но другой. Основные тенденции в совпадают, но детали разнятся. Важные для меня события проявляются иначе, или смещены по датам. Я так с золотом не угадал. Цена на него в середине 80-х упала до 350 долларов за унцию, а потом взлетела до 450-ти. Хороший куш! Только не вышло — скачка не случилось. Произошел позже, но к тому времени я сбыл актив. Вот тогда пришло понимание: если нет нужного события, его следует создать. Вспомнил о своем даре. Им наделяют всех переселенцев или попаданцев, если хотите.
— Всех? — зацепился я.
— Да, — подтвердил он. — Вы шестой из числа тех, кого удалось разыскать. Все попадают в свое тело на тридцать лет назад, плюс-минус год.
— Кто они?
— Шелупонь, — поморщился он. — Темные, необразованные люди. Кто-то стал знахарем, кто-то разменял дар на фокусы для показа в кабаках в обмен на дармовую выпивку. Да и дар у них слабый. Его нужно развивать, но никто из них об этом не подумал, как и вы, к слову. Но не будем отвлекаться. Изначально было ясно, что с моим даром задуманного не совершить. Следовало усилить. Я стал читать книги по эзотерике. Сколько там бреда и чепухи! — он покрутил головой. — Но на след все же напал. Полетел в Тибет.
— Кто бы сомневался! — хмыкнул я.
— Понимаю вашу иронию, — его губы тронула улыбка. — Книги, фильмы, тайные знания… Индустрия развлечения на теме потопталась от души. Но легенды не рождаются на пустом месте. Я искал и нашел. Заплатил миллион долларов. Это стало лучшей моей инвестицией.
— Учили мантры?
— Их тоже, — кивнул он. — Хотя мантры — вспомогательный инструмент. Их задача — очистить сознание от мусора. Духовные практики, изучение древних книг… Все это шелуха, Михаил Иванович, антураж. Монахам следовало показать, что я не зря выложил миллион. Кое-что, впрочем, оказалось полезным. Так прошло полгода. Наступил день, и учитель объявил, что я готов. Меня отвели в какую-то пещеру, приказали читать мантру, учитель встал позади — и наступила темнота. Очнулся я на полу пещеры. Мне помогли встать и отвели к зеркалу. И вот там я увидал…
— Что?
— Все, Михаил Иванович. Ауру, открывшийся источник. Он здесь, — гость коснулся темени. — Выглядит, как огонек свечи, только цвет фиолетовый. Размер «пламени» говорит о силе дара. У некоторых он с булавочную головку, редко — с фалангу мизинца. У меня — как большой палец. Это сильный дар, мне даже предложили вернуть деньги с условием, что останусь в монастыре. Только не затем я туда ехал. Вижу, не верите. Хотите скажу, что ели на ужин?
— И?
— Картофельное пюре с котлетой. Овощной салат. Капуста, огурцы, салат.
— Это так хорошо видно? После того, как прожевал?
— Опыт, Михаил Иванович! — улыбнулся он. — Это, впрочем, ерунда. Я вижу каждый орган в вашем теле. Могу определить, здоров он или с патологией. Вижу, как струится кровь в сосудах. Только видеть мало. Я могу повлиять на каждый из органов ту или иную сторону. При этом не вставая с места и не возлагая рук.
— Неужели? — усмехнулся я.
Гость нахмурился. В следующий миг у меня перехватило дыхание. Невидимая рука железной хваткой сдавила горло. Я схватился за него, но без толку — воздух перестал поступать в легкие. В глазах начало темнеть, но тут хватка ослабла, и я жадно вдохнул воздух.
— А вот еще, — сказал он.
Я ощутил, как замерло в груди сердце — просто перестало биться. Его тоже словно сжала невидимая рука. Сознание затопил страх — панический, неудержимый. Хотел закричать, но связки в горле онемели. Так продолжалось вечность — мне, по крайней мере, показалось. Но потом сердце вздрогнуло и забилось, а горло издало сип.
— Никогда, слышите, никогда не дерзите Посвященному! — буркнул гость. — Это вам урок. Усвоили?
— Да, — прохрипел я. Вот же сволочь! И какого хрена его принесло?
— А теперь к делу, Михаил Иванович, — продолжила сволочь. — Как вы наверняка догадались, я применил полученное умение на практике. Нет, не исцелял. Глупо. Люди не заслуживают исцеления. Да и деньги небольшие. Можно, конечно, найти миллионера и излечить его от рака. Но тогда засветишь дар и получишь толпы больных под окнами. Откажешь исцелять — обвинят в алчности и бессердечии. Обратное действие эффективней.
— Вы хотите сказать?..
— Правильно поняли, — кивнул он. — Вам знакомо слово «инсайд»?
— Что-то вроде информации, протекшей изнутри.
— Где-то так. Обладать инсайдом — мечта игрока на бирже. Скажем, ты узнал, что у какой-то «голубой фишки» есть проблемы, которые компания скрывает, но они вскоре вылезут. У тебя есть шанс продать их акции, чтобы купить вновь после того, как о проблеме узнают, и котировки рухнут. А затем продать, когда котировки сделают отскок… На таких операциях зарабатывают миллионы. Еще прибыльней обрушить курс валюты какой-нибудь страны. Скупить ее, подешевевшую, а потом вновь продать, когда центральный банк спохватится и начнет расходовать резервы. Как стать обладателем инсайда? Купить информацию? Рискованно. Узнают — загремишь в тюрьму. Законодательство на этот счет на Западе суровое. А теперь представьте, что нужную ситуацию создаешь сам. Внезапно, по естественным причинам умирает владелец крупной корпорации. Котировки ее акций стремительно идут вниз, но, в отличие от других игроков, вы к этому готовы. Или вдруг умирает президент страны, с весьма успешной экономикой, но с диктаторской формой правления. Это в США можно перебить всех в Белом Доме, что никак не отразится на курсе доллара — им занимаются другие. Диктатуру ожидают потрясения, которые — манна небесная для финансиста.
— То есть вы их… того? — спросил я. — Душили, как меня?
— Хватает способов! — хмыкнул он. — Помните, говорил про кровь в сосудах? Ее можно загустить, возникнет тромб… Любой эксперт только руками разведет. Ну, принял президент группу зарубежных финансистов — обсудить перспективы инвестирования в свою страну. После нее почувствовал себя плохо… А владелец корпорации прошел мимо человека в холле отеля или, скажем, сел неподалеку от его столика в ресторане. Никто никогда не свяжет эти события воедино.
— Зачем вы это мне рассказываете?
— Все просто, Михаил Иванович, мне нужен компаньон.
— Я?
— Именно. Объясню. У вас несомненный дар. Неразвитый, не ограненный, но весьма сильный. Правда, пользуетесь вы им, как мясник топором, — он хмыкнул. — Извините за такое сравнение, но что есть, то есть. Устаете после целительства?
— Да.
— А вот я — нет, потому что умею забирать энергию из пространства. На Тибете это называют по-другому, но используем этот термин. Этот огонек, — он коснулся своего темени, — выполняет данную функцию. Энергия дает возможность видеть человека насквозь, воздействовать на него на расстоянии. Чем сильнее дар, тем расстояние больше. Я открою вам источник, научу нужным техникам. Соглашайтесь! Вы человек двадцать первого века, значит, прагматичный. То, как выстроили бизнес, подтверждает. Использовать государственную клинику для извлечения прибыли, ничего не давая взамен… — тонкие губы тронула улыбка. — Ну, почти ничего. Понимаю, почему установили низкие тарифы — это обеспечивает приток клиентов. И копить советские рубли не имеет смысла. Но это мелко, Михаил Иванович! Вылезайте из своей песочницы! Посмотрите на меня. Я владею миллионами, но не рублей, а долларов, фунтов и швейцарских франков. У меня особняк в Лондоне и прислуга из британцев. Вы получите тоже. Да еще в нормальной стране, где к богатым людям относятся с уважением. Если рассчитываете подняться, дождавшись развала СССР, то зря. Я эти времена хорошо помню. Не позволят или сожрут. Это в лучшем случае. В худшем — выстрел снайпера, или бомба под автомобилем. Никакая охрана не спасет.
— Для чего вам компаньон?
— Я, как бы это сказать, примелькался. Пока никто не связал ряд смертей с неким финансистом, но не следует недооценивать спецслужбы. Рассмотреть каждый случай и использовать метод исключения… Особенно, если практика продолжится. Я взял паузу, из-за этого страдает бизнес.
— Разве вы бедны?
— Денег много не бывает. Я пока не миллиардер, но хочу им стать. Перейти в другой статус. Вы не представляете, что это такое. Тебя удостаивают личной аудиенции президенты и короли, открываются двери элитных обществ и клубов. Это связи и возможности, недоступные мне сегодня. Вас тоже не обидят. Хотите остров во владение? Не вопрос. Яхту, как у Абрамовича? Будет.
А еще внезапная смерть, когда стану не нужен…
— Согласны? — он посмотрел на меня.
— Нет.
— Почему?
— Не хочу убивать.
— Вам жалко людишек? Эх, Михаил Иванович! Вы далеки от бизнеса и не знаете, что за твари им управляют. За каждым из них кладбище. Вас они сожрут и не поморщатся. Неужели не привлекает возможность распоряжаться чей-то жизнью? Безнаказанно казнить и миловать? Это упоительное чувство! Вам понравится.
— Нет.
— Это окончательный ответ? — прищурился он.
— Да. А теперь можете меня убить.
— Ничего вы не поняли, — вздохнул он. — Я никого не убиваю просто так. Да и смысла нет. Вы расскажете кому-то обо мне? Не поверят. Это, во-первых. Во-вторых, вы забудете о нашем разговоре. Я умею стирать память. Очень жаль, что ошибся в вас. Оставайтесь в своей песочнице! Копайтесь в ней до скончания дней! Вы мне не интересны. А теперь наклоните голову и не двигайтесь. Через несколько минут вы очнетесь и не вспомните ничего. Только не вздумайте дернуться! Мозг — деликатный орган, могу задеть не ту область. Последствия непредсказуемы. Замерли!
Я был очень зол и потому дернулся. В темя будто вонзилось сверло. Оно скрежетало, пробираясь через череп к мозгу. Боль, дикая боль! Затем мир исчез и наступила темнота…

* * *

Я пришел в себя на диване. Люстра на потолке освещала пустую комнату желтым светом лампочек накаливания. «Светодиодные с нужной температурой придумают не скоро, сначала будут люминесцентные», — пришла мысль. Что за бред? Я, кажется, задремал, спрашивается: с чего? Вроде ночью спал нормально.
В открытую дверь комнаты тянуло сквозняком. Я встал, сунул ноги в тапки и вышел в прихожую. Здрасьте! Дверь в квартиру распахнута настежь. Заходи, кто хочет, бери, что хочешь. Это как меня угораздило не запереть? Совсем крыша потекла. Я закрыл дверь и щелкнул замком — вот теперь в порядке. Повинуясь необъяснимому чувству, подошел к зеркалу в прихожей — большому, в рост человека. Специально повесил для Виктории, чтобы перед выходом из квартиры могла оценить себя с ног до головы.
Из зеркала на меня глянул здоровенный мужик в мятой футболке, трениках и тапочках на босую ногу. Рожа хмурая, недовольная, волосы на голове встрепаны. Я пригладил их ладонью. В тот же миг вокруг головы возникло, стало шириться и набирать яркость сияние. Вот оно вышло за пределы зеркала, заиграло красками и потекло вниз, обволакивая тело, пока не достигло пола. Что за хрень? Я поднес к глазам ладонь. Ее окружало такое же сияние, но теперь не в зеркале, а наяву. Внезапно с кисти будто содрали кожу и мышцы, я увидел каждую косточку, нервы и сосуды. По сосудам текла кровь: красная венах и алая в артериях. Это что творится, мать вашу?!
Я вновь глянул в зеркало. Сияние не исчезло, даже стало более плотным. В нем отчетливо просматривался каждый оттенок. Но это еще были цветочки. Над теменем будто факел из паяльной лампы горело пламя. Фиолетового цвета, размером с грушу. Я потрогал его ладонью. Никакого жара. Пламя словно не заметило препятствия — продолжило гореть, пронизав своим языком препятствие из мышц и костей. Следом в мозг хлынули воспоминания…
— Значит, забудешь? — произнес я. — Хрен тебе, сволочь!

Глава 12

Если Мурашко не знал себе цены, то Семен Яковлевич ее очень хорошо представлял. Нужно проработать десятки лет в клинике, насмотреться на людские боль и страдания, чтобы понять, на что готов человек с неизлечимым заболеванием. Или его родственники. И какие возможности заключены в доступе к услугам целителя. Потому Терещенко сделал все, чтобы экстрасенс занимался только делом и не вникал в мелочные хлопоты. Нужно сформировать и вести очередь из больных детей? Вот вам регистратор с медицинским образованием! Требуется компьютер? Пожалуйста! Исцеляйте, Миша, не отвлекайтесь на ерунду, ей займутся специально обученные люди. И они занялись. Когда очередь велика, неизбежно найдутся желающие ее обойти. Дальше объяснять? Только не подумайте плохого: взяток главный врач не брал принципиально — ни от кого и никогда. Но от благодарностей не отказывался. В чем разница? Взятку дают за не оказанную услугу, благодарность следует после. Ну, захотелось человеку таким образом высказать признательность врачам. Это преступление? Нет. Порыв души.
Сентенция: «уже оказанная услуга не стоит ничего» в СССР не работала. Благодарили исправно. Нет, случаи бывали, но таких хитрецов быстро ставили на место. Весть о том, что в Минской областной клинике лечат ДЦП, разнеслась по просторам великой страны. Этому способствовали публикации в центральной прессе и в медицинском журнале. Семен Яковлевич, что называется, взлетел, мгновенно оказавшись нужным самым разным людям, в том числе занимающим высокие должности. Ему звонили из Минздравов СССР и союзных республик, просили, уговаривали, обещали помощь. Умело выстроенный диалог, и клинике открывают дополнительное финансирование. В ее адрес направляются грузовики с самым современным медицинским оборудованием. Нет проблем с лекарствами, дезрастворами, одеждой для больных и постельным бельем. Что бы кто не думал, но на первом месте у Терещенко была клиника и ее коллектив. Личный интерес занимал второе, но тоже соблюдался. Как-то нехороший сын гор, обещавший главному врачу золотые горы за внеочередной прием сына, укатил, не расплатившись. Семен Яковлевич пожал плечами и продиктовал секретарше телеграмму в адрес Минздрава Грузии: «Информируем, что в связи высокой загрузкой клиники, прием больных ДЦП из вашей республики приостанавливается. Терещенко».
Ему позвонили через час.
— Сэмэн Яковлевич, дарагой! — зарокотал в наушнике голос заместителя министра здравоохранения южной республики. — Что случилось, а? Пачэму абижаешь?
— Это не я, — делано вздохнул Терещенко. — Целитель недоволен. Нехорошо ведут себя отдельные родители из вашей республики. Ты знаешь наши правила. Подожди в очереди, заплати в кассу кооператива пятьсот рублей — и получи исцеление. Хочешь быстро — заинтересуй целителя. Один ваш недавно много наобещал, но, получив желаемое, укатил, даже спасибо не сказав. Экстрасенс обиделся и сказал, что принимать ваших более не будет. Я его заставить не могу — в клинике он не числится, зарплату у меня не получает. В любой момент может помахать ручкой и уйти.
— Как зовут того, который не заплатил? — спросил собеседник. — Этого набичвари?
Терещенко продиктовал имя, фамилию и адрес. Нужная карточка, загодя истребованная в регистратуре, лежала перед ним. Заместитель министра позвонил назавтра.
— Ты был прав, дарагой, — сообщил виновато. — Этот набичвари, сын козы и ишака, вздумал заработать. Дэнги на лэчение ему собирали всэм селом, а он их присвоил. Люди с этим разбэрутся. Умоляю, дарагой, пагавары са сваим цэлителем. У мэня в приемной радитэли дэтей. Услыхали, что их болээ не лэчат, набежали. Жэнщыны плачут.
«А еще требуют вернуть деньги», — усмехнулся про себя Терещенко. Как работает система здравоохранения Грузии он знал. И не только там. Ушлые руководители национальных минздравов настойчиво просили принимать больных из их республик только по официальным направлениям. Семен Яковлевич не возражал. Для него это была возможность работать легально. Не то могут спросить: почему в белорусской клинике лечат детей из соседних республик? Там свои больницы имеются.
— Дэнги привезут, — завершил просьбу заместитель министра. — Уже завтра. Вдвое большэ, чем абэщал этот ишак.
— Поговорю, — сказал Терещенко. — Михаил Иванович — человек вспыльчивый, но отходчивый.
Деньги в самом деле привезли. Терещенко отвел гонца к бухгалтеру кооператива, которой и сдали всю сумму до последнего рубля. Почему? Разговор с заместителем министра могли подслушать сотрудники БХСС. Терещенко говорил про целителя — ему и заплатили. С главного врача взятки гладки. В приватном разговоре гонец сообщил, что хитропопый сын гор, вздумавший нажиться на исцелении сына, лежит в больнице. С ним от души «поговорили» родители ждущих в очереди больных детей. А односельчане добавили…
Эта история стала широко известна в узких кругах — родителей детей молчать не заставишь. Более подобное не повторялось.
«Как же так? — спросите вы. — Патриот, с депутатской трибуны обличавший националистов, набивает карманы, наживаясь на больных! Как это может сочетаться?» Очень даже может. Посмотрите вокруг, примеров — море.
Единственное, что огорчало Терещенко, так это слабая пропускная способность экспериментального отделения. 5-10 больных детей в день — очень мало для огромной страны. Очередь в клинику росла и уже вытянулась до лета 1991 года. Вместе с ней увеличилось и число желающих получить исцеление в обход. Причем, на халяву. Семену Яковлевичу постоянно звонили: из министерств и ведомств, других клиник, просто отчаявшиеся родители. Но последних еще можно было уговорить. А вот товарищей из ЦК — белорусского и союзного… Эти не принимали возражений: приказали — обеспечь! Как — твое дело. Мало того, что такие больные шли мимо «кассы» главного врача, стал проявлять недовольство целитель.
— Что-то много «позвоночников» поплыло, — заявил на днях Мурашко. — Приезжают борзые, пальцы гнут. Дескать, мы из себя все такие, лечи нашего отпрыска без очереди. Мало того, платить отказываются. Один партийный секретарь так и заявил: в СССР лечение бесплатное, почему я должен делать взнос в кассу кооператива?
— Ну, а вы? — спросил главный врач, холодея от предчувствия.
— Послал его на хрен, — пожал плечами экстрасенс. — Посоветовал обратиться к государственным врачам, те бесплатно лечат. Вот что, Семен Яковлевич! Если подобное продолжится, я закрою практику в клинике. Переберусь в Москву, а то и вовсе за границу.
— Не спешите, Миша! — попросил Терещенко. — Я разберусь.
К последовавшему вскоре звонку он был готов. Выслушав недовольную отповедь секретаря белорусского ЦК, сказал холодно:
— Информирую вас, Николай Степанович, что целитель Мурашко прекращает принимать больных в моей клинике, как и в Белоруссии вообще. Подает заявление в ОВИР и уезжает за границу. Ему обещают радушный прием в США, выделяют не какое-то жалкое отделение, а целую клинику. Мурашко заявил, что ему надоели наглецы, приезжающие по звонкам из высоких кабинетов и требующие от него неизвестно чего. Деньги? А чего вы хотели? Мурашко не состоит в штате клиники и не имеет обязательств перед государством. У него кооператив, где он получает зарплату и ее же платит своим сотрудникам. Кооператив регулярно отчисляет налоги в бюджет. За счет этих денег финансируется здравоохранение, как вам известно. Так что обвинять его в корыстолюбии, как это сделал ваш протеже, политически и экономически безграмотно. Я уже не говорю о нанесенной целителю обиде. Представляете, что он скажет за границей разным «голосам»? Как они подадут это в передачах? Дескать, партийные чиновники обнаглели до того, что заставили самородка, человека с уникальным даром сбежать из родной страны. Да, да, кто прислал вашего протеже он знает, тот этим козырял. Фамилия ваша обязательно прозвучит в «голосах». А чего вы хотели? Как я могу запретить? Повторяю: нас с целителем связывают чисто договорные отношения. Так что не звоните больше, Николай Степанович. И не надо мне угрожать! Я депутат Верховного Совета БССР и кандидат в члены ЦК КПБ. Постоять за себя сумею. Всего доброго!
Терещенко бросил трубку на рычаги телефона. Этот разговор возымел неожиданные последствия. В тот день Семен Яковлевич, как обычно, приехал в клинику в восьми. Следовало поработать с бумагами. В девять тридцать у него летучка, затем навалятся текущие дела — некогда станет. А бумаг накопилось много… Он заканчивал с последними, когда в кабинет ворвалась секретарша.
— Семен Яковлевич! — выпалила с порога. — Мурашко арестовали!
— Где, кто? — закричал Терещенко, вскакивая.
— Милиция, здесь, — сообщила секретарша. — Пришли прямо в отделение и надели наручники.
— Увели?
— Нет еще, — замотала головой секретарша. — В холле стоят. Родители детей их не выпускают. Михаил Иванович объявил, что арестован за то, что не принял без очереди сына секретаря райкома партии. Люди возмущены. Крик стоит! Скоро бить начнут.
Не спрашивая более ни о чем, Терещенко вылетел из кабинета. Лифта ждать не стал, побежал по лестнице. Картина, открывшаяся его взору на последних ступенях, заставила похолодеть. В холле клубилась толпа. Посетители, родственники больных детей, персонал клиники (его можно было распознать по белым халатам) наседали на двух милиционеров, прижав тех к стене. Между людьми в форме стоял Мурашко, опустив скованные стальными браслетами руки. К изумлению Терещенко, он улыбался. А вот милиционерам было не до веселья. Они затравленно смотрели на окружавшую их толпу. Люди в ней кричали и трясли вздетыми к потолку кулаками.
— Совсем обнаглели коммуняки! — задавала тон женщина лет тридцати пяти в темном платье и вязанной мохеровой шапочке. — Мало того, что спецраспределители для себя устроили и жрут деликатесы, которые простые люди даже в глаза не видят. Мало того, что сделали лечкомиссию, где лечат себя и детей, и где есть все: лекарства, постельное белье и нужное оборудование. Тогда как простому человеку велят в больницу со своим идти. Так еще экстрасенса, который простых людей исцеляет, под себя решили подмять. А когда отказался, наручники надели. Да я три месяца в очереди ждала, чтобы дочку исцелить! Полстраны проехала. Мне теперь что, возвращаться ни с чем? — она всхлипнула и отерла кулаком слезы. — Что же это творится, товарищи? А? Я вас спрашиваю?
— Нечего тут спрашивать, бить надо! — отозвался стоявший рядом здоровенный мужик и стал засучивать рукава. Толпа одобрительно загудела и придвинулась к милиционерам. Терещенко понял, что еще минута и случится непоправимое.
— Остановитесь, товарищи! — закричал, подбегая. — Я главный врач клиники. Пропустите!
Толпа, недовольно заворчала, но расступилась. Терещенко прошел образованным коридором и встал напротив милиционера с погонами капитана на мундире, безошибочно определив в нем старшего.
— Я Семен Яковлевич Терещенко, главный врач клиники, депутат Верховного Совета, — объявил милиционеру. — Представьтесь, капитан!
— Старший оперуполномоченный ОБХСС Минского РОВД капитан Рогов, — отозвался тот. — А это мой коллега, лейтенант Семенов.
— Что вы делаете в моей клинике? — спросил Терещенко, выделив интонацией «моей».
— Задержали гражданина Мурашко, — буркнул капитан, нервно сглотнув.
— На каком основании?
— У нас есть вопросы к его кооперативу.
— Ну, так вызвали бы повесткой, — пожал плечами Терещенко. — Для чего пришли сюда, да еще с наручниками?
Толпа за его спиной возмущенно загудела. Капитан не ответил, только вновь сглотнул.
— У вас есть ордер на арест? — не отстал Терещенко.
— Нет, — нехотя ответил капитан. — Но имеем право задержать.
— В случае, если подозреваемый застигнут на месте преступления или есть основания полагать, что он его совершил, а также для установления личности гражданина, — сказал главный врач. — Я знаю законы, Рогов. Устанавливать личность Михаила Ивановича, полагаю, нет нужды. Что до вопросов со стороны ОБХСС к кооперативу «Биоэнергетика», то они возникают после изучения финансовых документов. Вы смотрели их?
— Нет, — ответил за капитана целитель. — Бухгалтер сказала бы. Пришли и без объяснений нацепили, — он поднял вверх скованные браслетами руки. — Все из-за этого говнюка, партийного секретаря, сына которого я отказался принимать вне очереди. Мне его папаша сразу заявил, что сильно пожалею. Вот и прислал опричников.
Он сплюнул на пол. Толпа возмущенно загудела и придвинулась.
— Тихо, товарищи! — поднял руку Терещенко. — Я с этим разберусь. Ваши действия, капитан, — повернулся к Рогову, — расцениваю, как произвол и беззаконие. Оставляю за собой право информировать об этом прокуратуру и обком партии, а понадобится — и Верховный Совет. Сейчас же предлагаю покинуть клинику. Это не место для милицейских операций, здесь больных лечат. Расступитесь, товарищи, дайте возможность сотрудникам ОБХСС удалиться.
Толпа недовольно заворчала, но образовала коридор. Милиционеры, нервно озираясь, двинулись им.
— Капитан! — окликнул Рогова Мурашко. — Браслетики забери.
Он протянул скованные руки. Рогов глянул на напарника, тот подскочил к целителю, вытащил из кармана ключ и, сняв наручники, заспешил вслед Рогову. Толпа проводила их улюлюканьем.
— Расходитесь, товарищи! — обратился к ней Терещенко. — Инцидент исчерпан. Обещаю, что не оставлю его без последствий. Кому-то крепко не поздоровится. Сотрудников клиники прошу приступить к выполнению своих обязанностей, родственников больных — не мешать им. Михаил Иванович, — посмотрел он целителя. — В состоянии работать?
— Еще как! — улыбнулся тот. — Спасибо, друзья, что выручили, — обратился к толпе. — Коммуняки совсем берега потеряли. Ничего, недолго им осталось. Обещаю, что исцелю всех детей, очередь двинется быстрее. А вот блатных из нее — на хрен! Пусть в конец встают.
«Что он говорит?» — ужаснулся Терещенко, но люди заулыбались и стали аплодировать. Семен Яковлевич вздохнул и пошел к себе в кабинет. Происшедшее в клинике требовало действий. Медлить нельзя, Терещенко понимал это. Кто первым введет в уши начальству свою версию событий, тот и победил.
Первым делом он позвонил прокурору области. Тот выслушал и успокоил:
— Не волнуйся, Семен Яковлевич! Ордер на арест они не получат. По крайней мере, пока не положат мне на стол уголовное дело. Думаешь, его не будет?
— Да какое там? — хмыкнул Терещенко. — Кооператив «Биоэнергетика» не работает с государственными деньгами. Если недоплатили вдруг какой-то налог, то решается просто. Выдали предписание — они исправили. Нет тут интереса для ОБХСС.
— Понял! — сказал прокурор и положил трубку.
Следом Терещенко позвонил министру здравоохранения, затем — еще нескольким нужным людям. Все заверили его в поддержке. В конце концов, кто такой секретарь какого-то райкома? Это недавно они были о-го-го. Кончилось их время. Если рядовой журналист на выборах в Верховный Совет в своем округе набирает голосов в разы больше, чем секретарь ЦК КПБ, умному человеку это о многом говорит.
Покончив со звонками, Семен Яковлевич решил собрать отложенную летучку, но не тут-то было. В кабинет вбежала секретарша с транзисторным приемником.
— Послушайте! — сказала, ставя его на стол. — Только что анонс был.
Она выкрутила ручку на полную громкость.
— В эфире «Голос Америки», — сообщил невидимый диктор. — Последние новости. Из Минска сообщают о волнениях. Начались они в областной клинике, где сотрудники милиции попытались арестовать известного целителя Михаила Мурашко, вся вина которого состояла в том, что он отказался принять без очереди сына секретаря райкома партии Куковякина. Тот в ответ пообещал целителю неприятности и сдержал слово. Сегодня утром в Минскую областную клинику явились два офицера ОБХСС, которые надели на Мурашко наручники и попытались увести его с собой. Возмущенные родители больных детей и сотрудники клиники отбили целителя у милиционеров, едва не растерзав последних. Офицеров с позором изгнали. Понимая, что опричники коммунистов не угомонятся, врачи и другой медицинский персонал клиники, а также поддержавшие их родители больных детей объявили, что не позволят милиции творить произвол и беззаконие. Как сообщают нам, клиника превратилась в осажденную крепость. Вокруг нее спешно сооружают баррикады. Пока ничего неизвестно об ответных действиях властей. Бросят ли они на подавление протестов ОМОН или прибегнут к помощи армии, станет ясно в ближайшие часы. Мы сообщим нашим слушателям о дальнейшем развитии событий…
— Какой ОМОН? — взмутился Терещенко, дослушав. — Какие баррикады? О чем они?
— Вы в окно гляньте! — предложила секретарша.
Семен Яковлевич подбежал к окну и отдернул штору. От увиденного ему стало плохо. Окна кабинета главного врача выходили прямо к въезду в клинику. Сейчас его преграждали запертые ворота, а за ними, запирая въезд, выстроились автомобили — грузовики и легковые. Среди них Терещенко с удивлением увидел несколько служебных машин своей клиники в специальной раскраске. Рабочие кухни и санитары тащили к воротам старые, ломанные кровати, стулья, скамейки и сваливали все это в кучу. Баррикада, да еще какая!
— Это кто распорядился? — возмутился главный врач.
— Никто, — ответила секретарь. — Люди сами так решили. Разозлились на милицию. Профсоюзный комитет постановил не пускать ее территорию клиники, комсомол его поддержал. Партком отмолчался, но не вмешивался.
— Мне почему не сказали?
— Заняты были, — ответила секретарша. — Это еще не все. Они транспарант на здании вывесили. Взяли у сестры-хозяйки старые простыни, сметали на живую нитками и написали краской.
— Что?
— Руки прочь от Михаила Мурашко! Нет милицейскому произволу!
— Господи! — Терещенко схватился за голову.
— Не волнуйтесь, Семен Яковлевич, — успокоила секретарша. — Люди целиком за вас. Объявили, что, если вздумают снять с должности, объявят забастовку. Надо будет — выйдут на улицы. Председатель профкома ведет переговоры с профсоюзными комитетами других больниц. Многие обещали поддержать. А там и предприятия подключатся.
Несмотря на старания секретарши, слова эти Терещенко не успокоили. Наоборот, привели в ужас. Он вернулся за стол и сел, положив сцепленные руки перед собой.
— Вот что Аделаида Степановна, — сказал после недолгого молчания. — Узнайте, как там Мурашко. Если не занят, пригласите ко мне.
Целитель появился через пять минут. Выглядел он чрезвычайно довольным. Улыбаясь, прошел к столу и сел на предложенный Терещенко стул.
— Это вы устроили эту бучу? — спросил главный врач.
— Нет, — покрутил головой Мурашко. — Люди сами. Но мне нравится.
— Отдаете отчет о последствиях? Тот говнюк, из-за которого все вышло, протеже секретаря ЦК КПБ!
— Ну, и что? — пожал плечами целитель. — Сегодня секретарь ЦК, завтра безработный. Власть партии кончается, не пройдет года как ее запретят. Не парьтесь, Семен Яковлевич!
— Вы уверены? — насторожился Терещенко. — В том, что запретят?
— Считайте меня пророком, — улыбнулся Мурашко. — Не волнуйтесь, Семен Яковлевич! Пусть люди побузят, спустят пар. Сами знаете, недовольных в стране много. А партийные чиновники умоются. Они хоть и дураки, но не идиоты, чтобы рубить сук под собой. Если вздумают применить силу, полыхнет во всей республике. Люди злы, им только повод дай. Не о том нужно думать. Я сегодня исцелил детей в отделении — враз и всех. Тридцать четыре человека.
— Сколько? — осипшим голосом спросил Терещенко.
— Вы не ослышались, — улыбнулся целитель.
— Но как?..
— Новые способности открылись. Вот сейчас сижу здесь и вижу вас насквозь — в прямом смысле слова. Например, могу сказать, что желудок у вас пуст, и неплохо бы перекусить. Могу воздействовать на любой орган вашего тела дистанционно, не возлагая рук. Я и детей так сегодня лечил. Представляете перспективы?
— Миша!.. — чуть не задохнулся Терещенко. — Это правда?
— Да. У меня к вам предложение. В клинике имеется отделение для детей с онкологией, пострадавших от последствий аварии на ЧАЭС. Прежде я туда не заходил — сердце разрывалось. Видеть видишь, а помочь не в состоянии. Теперь могу попробовать. Разрешите? Только без огласки. Представляете, что случится, если результат будет как с ДЦП?
— Вас порвут на клочья, — кивнул Терещенко. — Только как скрыть? Персонал неизбежно проболтается. Вы же будете заходить к детям, проводить с ними манипуляции.
— Не обязательно, — улыбнулся Мурашко. — Я уже все продумал. Куплю фруктов, конфет, принесу их в отделение. Буду угощать детей, а тем временем на них воздействовать. Никто не заметит.
— Разрешаю, Михаил Иванович! — Терещенко встал и протянул целителю руку. — Благодарю! Вы настоящий человек!
После того, как Мурашко ушел, Семен Яковлевич попросил секретаршу принести чаю с бутербродами (есть и вправду хотелось), и, поспешно проглотив их, стал продумывать тактику действий. Если целитель не соврал… Терещенко зажмурился от нахлынувших чувств. Упускать такой гешефт нельзя, просто невозможно. Лучше привязать на шею жернов и броситься в реку. Да он костьми ляжет…

* * *

— Нет, Михаил Сергеевич, никаких волнений, «голоса», как всегда, преувеличивают. Врут, проще говоря. Небольшой инцидент в клинике, вызванный непродуманными действиями сотрудников милиции. Их накажут, я распоряжусь. Спасибо, помощи не нужно, справимся. До свидания.
Балобанов положил трубку телефона на рычаги и отер пот со лба. Звонок генерального секретаря ЦК КПСС не сулил доброго. Балобанова не обманул ни участливый тон Горбачева, ни его предложение помощи. В партии известно, что генсек мягок только с виду. Получив свой пост, в короткое время прошерстил номенклатуру, заменив большинство секретарей горкомов и райкомов. Руководство республики тоже пострадало. Не сегодня-завтра позвонят со Старой Площади и «посоветуют» собрать пленум. А на нем один вопрос, организационный: о первом секретаре ЦК. Именно так сняли его предшественника. Надо действовать, причем, быстро. Вызвав помощника, Балобанов поручил ему в кратчайший срок собрать полную информацию о происшествии в клинике. Предварительную он знал. Назначил на восемнадцать часов заседание бюро ЦК, велев пригласить на него министров внутренних дел и здравоохранения, а еще — главного врача клиники, ставшей причиной заварухи.
— Кому поручить доклад? — спросил помощник.
— Ничипоруку, — ответил Балобанов, внутренне усмехнувшись. Секретарь ЦК учился с Куковякиным на одном курсе в Высшей партийной школе. Вот пусть и расхлебывает за дружка.
В назначенное время члены бюро ЦК и приглашенные расселись в зале заседаний. Балобанов вышел к ним, занял место во главе стола и окинул собравшихся цепким взглядом аппаратчика. Так… Члены бюро спокойны и настроены деловито. Ничипорук нервничает — чувствует, что ничем хорошим для него заседание не кончится. Не в своей тарелке и министр МВД — отирает пот со лба. Правильно: его люди накосячили. А вот министр здравоохранения держится уверенно, даже сел рядом с Терещенко. Значит, будет защищать.
— Начнем работу, товарищи! — сказал Балобанов. — Я созвал внеплановое бюро ЦК, чтобы обсудить чрезвычайное событие в Минской областной клинике. Как вы знаете, там произошли волнения, вызванные попыткой сотрудников милиции арестовать практикующего там целителя. За него вступился персонал и родители больных детей, вследствие чего сотрудникам милиции пришлось ретироваться. Если б этим все и завершилось, причины собирать вас не было. Однако действия сотрудников органов внутренних дел привели к волнениям как в самой клинике, так и в других больницах. Более того, перекинулось на предприятия столицы. Мне докладывают о создании кое-где забастовочных комитетов. Ситуацию вовсю раздувают иностранные «голоса». Представляете, чем это грозит? ЦК КПСС взял вопрос на контроль. Мне звонил Михаил Сергеевич, интересовался обстановкой, предлагал помощь. Я заверил генерального секретаря, что справимся своими силами. Надеюсь, так и будет. Слово для доклада предоставляется секретарю ЦК Ничипоруку. Прошу, Николай Степанович!
Слушая доклад, Балобанов внутренне морщился. Их всех тактик поведения, Ничипорук выбрал самую негодную — нападение. Ему бы покаяться, признать вину дружка, попросив товарищей не наказывать того строго. Вместо этого секретарь обрушился на главного врача клиники и целителя. Причем, так грязно, что даже члены бюро морщатся. Нет, не умен. И как Балобанов это просмотрел?
— Вы закончили? — спросил первый секретарь, когда Ничипорук смолк. — Присаживайтесь, Николай Степанович. Теперь послушаем Терещенко. Что скажете, Семен Яковлевич, в ответ на обвинения в ваш адрес?
— Если кратко: ложь и клевета! — заявил вставший главный врач.
— Попрошу! — взвился Ничипорук.
— Сядьте! — рявкнул Балобанов. — Вам не мешали высказаться, не препятствуйте другим.
Ничипорук плюхнулся на стул. В устремленных на него взглядах членов бюро читалось осуждение.
— Продолжайте, Семен Яковлевич! — кивнул Балобанов.
— Происшедшее сегодня в клинике возмутило меня до глубины души, — начал Терещенко. — Как члена партии, руководителя и человека. Кое-кто за этим столом не представляет, как много сделал для республики и страны Михаил Иванович Мурашко. Говорить по этому поводу можно много, но приведу цифры и факты. На сегодняшний день за Михаилом Ивановичем числится 789 излеченных от детского церебрального паралича детей. Для сравнения: за официальной медициной — ни одного. Делая столь важную и нужную для государства работу, Мурашко не получил от него ни рубля. Ему платит организованный им же кооператив. Докладчик только что обвинил целителя в получении денег от родителей детей. Дескать, обдирает их, сам же шикует и жирует. У меня встречный вопрос: кто в противном случае будет платить целителю за работу? У Мурашко нет медицинского образования, принять его в клинику врачом не имею права. Санитаром он, понятное дело, не согласится. Теперь о шике и жире. К сведению Николая Степановича, не со всех родителей кооператив «Биоэнергетика» берет деньги. Бедных исцеляют бесплатно. Более того, за счет вырученных средств кооператив доплачивает занятым в отделении врачам, сестрам и санитаркам. За его счет организовано бесплатное питание для персонала клиники. Отвечу на еще одно обвинение. Вот тут Николай Степанович заявил, что Мурашко разъезжает на новенькой иномарке. Да, ездит. Но, во-первых, на не новой — машине несколько лет. Во-вторых, могу рассказать, как она у него появилась.
Терещенко прервался, налил из стоявшего на столе графина воды в стакан и, не спеша, выпил. Все молча ждали, пока он утолит жажду.
— Эту «Ауди» Мурашко подарил немец из ФРГ, которому Михаил Иванович исцелил сына. Причем, занимался этим не в клинике, а в гостинице, приезжая туда вечерами после основной работы. На редкость щепетильный и скромный человек. У него даже собственной квартиры нет. Михаила Ивановича приютил у себя врач клиники, они делят на двоих одну комнату. Между тем — вот!
Терещенко достал из портфеля и плюхнул на стол увесистую папку.
— Это благодарственные письма и телеграммы от родителей исцеленных детей. Члены бюро могут ознакомиться. Клиника завалена просьбами от минздравов союзных республик с просьбой увеличить прием больных детей. В отношении Михаила Ивановича неоднократно предпринимались попытки переманить. Последняя исходила от одной московской клиники, не хочу ее называть. Целителю сулили золотые горы и трехкомнатную квартиру в Москве рядом с метро.
— Это правда? — засомневался Балобанов. — Насчет квартиры?
— Подтверждаю, — встал министр здравоохранения. — При мне было. Прикатили целой делегацией, вроде, изучить опыт, а потом нагло стали переманивать. Даже ордер на квартиру показали. Оставалось только вписать имя и фамилию. Михаил Иванович отказался. В ответ услышал, что квартира будет его ждать. Не уверен, что после случившегося Мурашко не передумает.
— В Москве, значит, оценили, а мы нет? — насупился Балобанов.
— Получается так, — развел руками Терещенко. — У меня нет возможности дать Мурашко квартиру, у министерства — аналогично. Исполком не пропустит: официально он у нас не работает. А теперь о сути конфликта. Не буду скрывать: мне постоянно звонят руководители разных рангов с просьбами принять чьих-то детей вне очереди. Та растянулась до лета будущего года. Каюсь, просил Мурашко пойти навстречу. Именно просил, приказать не могу. Целитель не числится в штате, в любой момент может свернуть практику и уйти. Что, опасаюсь, и сделает. Человек он справедливый и с недавнего времени стал пенять мне на возросшее количество «блатных». «Чем их дети лучше детей рабочих, крестьян и служащих?» — говорил мне. Но на днях мне позвонил Николай Степанович Ничопорук и попросил исцелить вне очереди сына Кузьмы Никитича Куковякина, секретаря райкома партии.
— Это так? — Балобанов посмотрел на секретаря. Тот побагровел и кивнул.
— Я упросил Михаила Ивановича сделать исключение. Как же повел себя Куковякин? Для начала отказался делать взнос в кооператив. Как понимаете, товарищи, секретари райкомов не самые бедные люди в стране. Рабочие и крестьяне платят, не задумываясь, а этот не пожелал. В ответ Мурашко отказался исцелять его сына. Имеет право: он не врач, клятвы Гиппократа не приносил. В ответ Куковякин пообещал ему неприятности. После чего мне позвонил Ничипорук и устроил разнос. Дальнейшее вы знаете.
— Звонил? — спросил Балобанов секретаря ЦК. Тот не ответил, только опустил голову. — А вам? — Балобанов посмотрел на министра МВД.
— Виноват, Ерофей Ефремович! — вскочил тот.
— Сам знаю, что виноват! — повысил голос первый секретарь. — Отвечай по существу. Что просил Ничипорук?
— Разобраться с кооперативом «Биоэнергетика», — выдавил министр.
— И ты, значит, разобрался, — зловеще произнес Балобанов. — Садись! Пока…
— Вы позволите, я закончу? — спросил Терещенко.
— Продолжай, Семен Яковлевич, — кивнул первый секретарь.
— Михаил Иванович Мурашко — неравнодушный человек и настоящий патриот. Это он разыскал в архивах документы, которые показали истинную сущность белорусских националистов, этих идейных последователей полицаев и других фашистских прислужников. Написал о них статью, которую опубликовала «Советская Белоруссия» и перепечатали все газеты республики.
— Так это был он? — удивился Балобанов.
— Да, Ерофей Ефремович. И как же мы отблагодарили человека за все сделанное им для республики и страны? Надели наручники? Скажу честно: мне стыдно смотреть Михаилу Ивановичу в глаза. У меня все.
— Присаживайтесь, Семен Яковлевич, — сказал Балобанов. — У членов бюро есть вопросы к докладчику и Терещенко?
Ответом ему стало молчание.
— Что ж, все ясно, — продолжил первый секретарь. — Предлагаю. За недостойное коммуниста поведение, противопоставление личного интереса общественному, попытку ввести в заблуждение членов бюро секретарю ЦК Ничипоруку объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку и освободить от занимаемой должности. Так же освободить от должности министра внутренних дел, предложив партийной организации МВД рассмотреть на своем заседании его персональное дело. Аналогично поступить и в отношении Куковякина. Пусть с ним разбирается обком. Я, в свою очередь, попрошу товарищей доверить ему руководить самым отстающим колхозом области. Пусть докажет свою полезность в этой должности. Другие предложения будут? Нет? Кто «за»?
Над столом взметнулись руки членов бюро.
— Решение принято единогласно. Попрошу Ничипорука и бывшего министра покинуть заседание.
— Теперь о вас, Семен Яковлевич, — сказал Балобанов, когда наказанные скрылись за дверью. — Чтобы больше никаких блатных! Всех в очередь! Поняли?
— Да, Ерофей Ефремович! — кивнул Терещенко. — Но, бывает, звонят из ЦК КПСС.
— Этих отправляйте ко мне, сам им скажу. Поручаю вам и министру здравоохранения создать для целителя самые комфортные условия. Пусть работает, не отвлекаясь по мелочам. И о квартире. Лично попрошу председателя Минского горисполкома в порядке исключения выделить Мурашко жилье. Пусть сам выберет, какое. Возле метро, так метро. Сколько комнат обещали москвичи? Три? Пусть будет столько же, хотя одинокому все же многовато. Могут не понять.
— Михаил Иванович собирается жениться, — поспешил Терещенко. — Уже подал с невестой заявление в ЗАГС. Молодая, растущая семья.
— Значит, три, — решил Балобанов. — Прошу всех выехать в трудовые коллективы, где довести до сведения принятые бюро решения. Помощника попрошу подготовить соответствующее сообщение для печати, телевидения и радио. Нам любой ценой следует предотвратить возможные волнения. Лично я завтра отправляюсь на МАЗ. Все, товарищи, заседание окончено…
— Меня тоже теперь пошлешь? — спросил министр здравоохранения, когда они вдвоем с Терещенко вышли на улицу. — Как Балобанов приказал?
— Вас нет, — ответил Семен Яковлевич. — Во-первых, вы никогда этим не злоупотребляли. Во-вторых, — он оглянулся по сторонам. — Строго между нами. Дар у Мурашко усилился. Сегодня он исцелил за день двадцать пять детей.
— Сколько? — охнул министр.
— Я не оговорился. Не знаю, будет ли так в дальнейшем, но, если да, то не вижу смысла более класть детей в клинику. Организуем амбулаторный прием. Тогда пару детей от вас в день никто не заметит.
— Спасибо, Семен Яковлевич!
Министр горячо пожал ему руку и направился к ждущей его служебной «волге». Терещенко проводил начальника взглядом. «Хочешь жить хорошо, делись с нужными людьми!» — учил его отец. Но ведь всем делиться не обязательно, не так ли? Потому главный врач занизил число исцеленных детей. О предстоящем эксперименте с больными из Чернобыльской зоны решил вовсе не сообщать, хотя почему-то был уверен, что результат будет.

Глава 13

Что я сделал, поняв, чем наделил меня лондонский буржуй? Как там в песне? «Совершите вы массу открытий, иногда не желая того»? Нет, я не впал в тоску, не начал рвать волосы на голове, не напился наконец. Ни за что не отгадаете, что сделал: лег спать. Вдруг все виденное мной в зеркале только морок? Вот встану утром и проверю.
Проснулся рано и отправился в ванную умываться. Из зеркала над раковиной на меня глянула недовольная, мятая физиономия. Ее окружало плотное золотистое сияние, а над теменем вставал фиолетовый язык пламени. Мне показалось, что он даже стал больше — с ладонь Вики. Здрасьте! Не померещилось вчера.
Приведя себя в порядок, я позавтракал и решил ехать в клинику общественным транспортом. Хотелось посмотреть на людей вблизи, а не из окна автомобиля, убедиться, прав ли был пакостный визитер из Лондона. Насмотрелся. Заодно меня помяли от души: утром в час пик автобусы и троллейбусы идут забитыми под завязку. Человеческие тела сжимали так, что едва дышал. Но зато имел возможность любоваться на окружавшие меня сердца, легкие и желудки. Чуть потренировавшись, убедился, что могу отключить это видение — нужно всего лишь пожелать. Замечательно! Жить среди наглядных пособий по анатомии стремно. Заодно испытал возможность воздействовать на органы на расстоянии. Получилось. Дышавшему на меня перегаром мужику поправил искалеченную алкоголем печень, изможденной женщине лет сорока исцелил язву в желудке. Оба что-то ощутили: мужик дернулся, женщина схватилась за живот, но потом убрала руки, и лицо ее украсила недоверчивая улыбка. Язва, наверное, давала о себе знать. Пользуйтесь, я сегодня добрый.
В клинике узнал, что разминулся с Викой: она уехала домой. Не беда, на столе ее ждет записка: «Скучаю, люблю, целую». Это у нас с ней такая игра: оставлять друг другу послания. В двадцать первом веке их заменят СМС. Здесь черкнул пару строк на листочке бумаги и положил на видном месте. Мелочь, а приятно.
Позже выяснилось, что разминулся и с милицией — приходила задерживать домой. Не застав, отправилась в клинику. Я сидел в палате, исцеляя деток, когда два придурка вломились в дверь и потребовали следовать за ними. Идиоты! Они б еще по громкой связи объявили. В коридоре было многолюдно. В клинику завезли новых пациентов, их родители желали убедиться, что не зря платили, и целитель занялся лечением. Они столько ждали! Увидав меня в наручниках, люди поняли, что исцеление отменяется, и озверели. Это что ж творится, вашу мать! Ну, и я добавил огоньку, сообщив за что задержан.
Догадаться, от кого наезд, не составило труда. Не хочу огулом обвинять секретарей райкомов. Они разные. В прошлой жизни довелось работать под началом одного из них в независимой Беларуси. Великолепный организатор и замечательный человек, я у него учился. Умница. В перестроечные времена ездил на работу в троллейбусе. А этот хмырь, иначе не назвать, прикатил на персональной «волге» из райцентра и давай пальцы гнуть. И таких хватает, особенно в провинции. Ведут себя словно бояре в поместьях. Помню, как в той жизни на одну «шахиню» из райцентра пришла коллективная жалоба в редакцию. Журналисты выехали разбираться. Факты подтвердились. Только к возвращению коллег из командировки в ЦК КПБ лежала жалоба от «шахини». Дескать, вели себя журналисты безобразно, чуть не голыми на столах скакали. Письмо переслали в редакцию с указанием рассмотреть на партийном собрании. Я на нем присутствовал — собрание открытое. Факты «безобразного» поведения коллег оказались фейком, наказывать их не стали, но «шахиня» своего добилась — статью не напечатали. Мразь партийная! И они еще будут утверждать, что СССР развалило ЦРУ…
«Шахиншах» из района был послан далеко, после чего решил свести счеты. Идиот. Плеснул бензинчику в костер. СССР бурлит, люди недовольны. Рост цен, пустые полки магазинов, мужики мучаются без сигарет и водки, а на фоне этого лоснящиеся морды партийных секретарей. У них есть все, даже персональные коровы в спецхозяйствах, ибо их деткам западло пить то, что разливается на молокозаводах. Люди это знают и возмущены. Так что полыхнуло.
В бунте я участвовать не стал — без меня справятся. Воротился в отделение и занялся детьми. Лондонский буржуй не обманул — исцеление просто полетело. Я присаживался на койку ребенка и, не прикасаясь к нему, лил холод в пышущие жаром места. Две-три минуты — и готово. Вставал и переходил к следующему. Никакого напряжения, сверх усилий и усталости. Как пожарный с брандспойтом, у которого не кончается вода. Это было упоительно. В следующей палате я не стал присаживаться на койки, а устроился на стуле в центре. Попросил детей лежать тихо и не шевелиться, после чего приступил. Получилось не хуже. Так и переходил из палаты в палату, пока не исцелил последнего пациента. В ординаторской попросил ожидавших там врачей заняться детьми, а сам сел пить чай. Хотелось есть. Я добивал последний бутерброд, когда в ординаторскую влетела Людмила Григорьевна.
— Что происходит, Михаил Иванович? — закричала с порога. — Мои все здоровы. Рефлексы в норме, конечности подвижны, можно выписывать.
— Вот и займитесь, — посоветовал я.
— Но как?.. Восемнадцать детей! За два часа! Раньше дни уходили.
— Няма таго, што раньш было, — ответил я словами из популярной песни и подмигнул. — Выходим на высокую орбиту, Людмила Григорьевна.
Она изумленно посмотрела на меня, но сказать ничего не успела — в ординаторскую ворвался второй врач, Константин Семенович, в обиходе просто Костик.
— Михаил Иванович!.. — он не завершил фразу, задохнувшись от чувств.
— Дети здоровы, рефлексы в норме, можно выписывать, — завершил за него я. — Все нормально, Константин. У меня новые способности открылись. Теперь двинем очередь. В свете изменившихся обстоятельств полагаю, следует отказаться от госпитализации детей и перейти к амбулаторному приему.
— А мы? — в один голос спросили врачи.
— Как без вас, — успокоил я. — Первичный прием, заполнение карточек, окончательное обследование исцеленных — работы хватит. Возможно, придется людей набирать. Поговорю с главным врачом.
Не успел сказать, как позвонила секретарша Терещенко и передала приглашение главного зайти. Отправился. Успокоил Яковлевича, сообщив ему о новых перспективах. По загоревшимся глазам понял, что теперь можно не волноваться. Защищая нас, ляжет на амбразуру. А то! Думает, я не знаю о «благодарностях» от больных? Ага! Приезжают в Минск родители из Грузии, платят в кассу 500 рублей, и на этом все? Или из Армении… Как я к этому отношусь? Спокойно. Яковлевича предупредил: бедных раздевать нельзя, а богатые могут раскошелиться. Мне хватает — на счету кооператива четверть миллиона рублей. В любой момент могу снять сколько захочу. Только тратить деньги не на что, а через пару лет они превратятся в труху.
После Яковлевича меня потащили в Красный уголок. Там собрался штаб восстания: председатель профкома, члены комитета, секретарь комсомольской организации. Меня познакомили с обстановкой, сообщили о принятых мерах и заверили, что милиции не отдадут.
— Спасибо, товарищи! — поблагодарил я. — А теперь вопрос: сколько в клинике людей? Тех, что не должны быть по работе?
— Где-то полторы сотни человек, — сообщил председатель профкома. — К персоналу присоединились родители детей. Не хотят уезжать, хотя мы уговаривали.
— Их кормили?
— Обращались к Терещенко, — вздохнул председатель. — Запретил брать продукты со склада. Дескать, только для больных. Что до нас, то здесь не держит. Голодные могут отправляться по домам. Бутербродами перекусили, но холодильники пусты.
— Решим вопрос, — сказал я и отправился в ординаторскую. Там достал из портфеля общую тетрадь, полистал, нашел нужный номер и сел к телефону.
— Слушаю, — отозвался абонент.
— Здравствуйте, Тимофей Ильич, — поприветствовал его я. — Мурашко беспокоит. Есть возможность помочь вашей беде.
— Это правда, Михаил Иванович? — голос его дрогнул. — Вы же говорили…
— Обстоятельства изменились, — сообщил я. — Согласны?
— Да! — поспешил он.
— Приезжайте прямо сейчас.
— Понял, — тон голоса в трубке сменился на деловой. — Что с меня?
— Здесь полторы сотни голодных людей. Накормить нужно. Слышали про события в клинике?
— Все «голоса» трубят, — хмыкнул он. — Ждите, скоро буду.
— Подъезжайте к центральному входу, — сообщил я. — Во двор не получится — ворота заблокированы.
Не прошло часа, как перед клиникой остановилась «волга» и грузовик-фургон. Из легковушки вышел Тимофей Ильич и заспешил ко мне.
— В грузовике сало, колбаса, хлеб, тушенка, — сообщил, пожав руку. — У вас есть пищеблок?
— Разумеется, — кивнул я.
— Два мешка гречки прихватил, сварите себе кашу. Ну, и еще кое-что.
Услыхав про гречку, члены забастовочного комитета за моей спиной шумно выдохнули. Жуткий дефицит в СССР!
— Разгрузите, товарищи! — сказал им. — Идемте, Тимофей Ильич!
Я отвел директора торга в процедурную, где уложил на кушетку, попросив снять пиджак с рубашкой и майку. По уму не требовалось, но зачем светить возможностями? Взял стул, присел рядом, маскируясь, положил руку на живот. Что у нас? В наличии цирроз печени — профессиональная болезнь руководящих товарищей. Пьют много. Стадия не терминальная, но уже на грани. Налицо асцит — скопление жидкости в брюшной полости. Выглядит директор — краше в гроб кладут. Кожа на лице серая, черты лица заострились. В прошлой раз, осмотрев Ильича, я развел руками — не в моих силах. Почему не попытаться теперь? Мужик смелый, продукты подогнал, не побоялся. Хотя ему уже все равно…
— Лежите смирно! — велел я. — Будет неприятно.
Повозился. Печень исцелять пришлось слоями, вся не поддавалась. Я словно вытеснял здоровой тканью фиброзные узлы, затем опускался ниже и повторял. Так компьютерный томограф препарирует орган, выкладывая на экран проекции слоев. Только я еще исцелял. Завершив с печенью, поправил пациенту сердечко — износилось. Встал.
— Вот и все, Тимофей Ильич! Жидкость в брюшной полости уберет хирург, возможно, рассосется сама. Остальное в порядке.
Он сел и посмотрел на меня. А ведь не узнать: кожа порозовела, черты лица словно мясом обросли. Другой человек.
— Хм! — он встал и прошелся по процедурной. — Как двадцать лет сбросил. Михаил Иванович, вы кудесник! Что с меня? Ничего не пожалею!
— Не рассказывайте никому, — попросил я. — Этого хватит. За остальное расплатились.
— Спасибо! — он горячо потряс мне руку и стал одеваться.
«Водочкой не увлекайтесь», — хотел добавить я, но промолчал. Бесполезно. Даже в двадцать первом веке при лечении цирроза главное убедить пациента отказаться от спиртного или хотя бы сократить дозу. Не всегда получается…
Проводив Ильича, я отправился в столовую — хотелось есть. Надеюсь, выделят целителю миску каши. Открыв дверь, замер в изумлении. За составленными столами сидели люди — врачи, сестры, санитарки, подсобные рабочие вперемешку. На столах — тарелки с нарезанными колбасой, салом, хлебом. И… бутылки с водкой. Блядь, она откуда?
— Михаил Иванович! — подскочил ко мне председатель профкома. — Хорошо, что вы пришли — хотели посылать. Без вас не начинали.
— Водку где взяли? — спросил я.
— Так в машине была, — пожал он плечами. — Пять ящиков.
Это сто бутылок. Ну, Ильч! Удружил…
— А еще две большие коробки с сигаретами, — добавил председатель. — Курильщикам раздали. Они в восторге. Проходите, Михаил Иванович! Вот ваше место, — он указал на стул во главе стола. — Сейчас кашу подадут.
Блядь! Ну, и что делать? Ладно. Если не можешь событие предотвратить, остается возглавить. Я прошел к указанному месту и опустился на стул. Председатель профкома взял бутылку, сорвал пробку-бескозырку и набулькал мне в стакан до половины.
— Скажи слово, Иванович! — предложил.
Я поколебался и встал. Если уж пошло…
— Друзья! Первым делом хочу поблагодарить, что отбили у милиции, не дав совершится произволу. Только дело не во мне. Так ведь могут и в операционную ворваться, потащив хирурга от стола. Или медицинскую сестру — из процедурной, оторвав от больного. Некоторые партийные бонзы потеряли берега, став считать республику своей вотчиной. Дескать, что хочу, то и ворочу. А вот им! — я продемонстрировал кукиш. Люди одобрительно зашумели. — Сегодня мы показали, что имеем право людьми зваться. Народ, а не бессловесное быдло. За вас, друзья!
Я опрокинул водку в глотку, сел и закусил ломтиком сала с хлебом. Люди за столами последовали моему примеру. Работницы столовой на тележках вкатили тарелки с исходящей парком кашей и стали расставлять их на столах. Я взял ложку и зачерпнул из своей. Гм, вкусно! Гречку обильно сдобрили тушенкой. В последний раз такую ел в армии.
Угощение понравилось не только мне: ложки над столами так и мелькали.
— Еще по одной, товарищи! — объявил председатель профкома, когда все утолили первый голод.
Объявление встретили одобрительными возгласами. Забулькала, переливаясь в стаканы водка. Председатель взял свой и встал.
— Предлагаю выпить за Михаила Ивановича. Мы все знаем его, как великого целителя. Со всей страны к нам везут больных детей, и он их лечит. Но еще он большой души человек. Сегодня, едва сняли наручники, поспешил в палаты, где занялся детьми. Кто другой на его месте мог струсить и сбежать, он даже не подумал. И еще. Все мы знаем, что благодаря Михаилу Ивановичу изменилась жизнь в клинике. Появилось новейшее оборудование, в достатке лекарств, продуктов и постельного белья. Нас бесплатно поят чаем и угощают бутербродами. Мало этого. Сегодня, исцелив детей, Михаил Иванович пришел в профком и спросил: накормили ли людей? Услыхав, что главный врач запретил брать продукты со склада, позвонил знакомому, и тот привез еду, выпивку и сигареты. Обо всех подумал. Это вам не секретарь райкома. А теперь спрашиваю: мы позволим арестовать такого человека?
Народ за столами гневно зашумел.
— Ни за что! Хрен им! — раздались крики.
— Вот и я так думаю, — кивнул профсоюзный руководитель. — Информирую, что говорил с председателями профкомов других клиник. Они побеседовали с людьми и сообщили: в случае ареста Мурашко объявят забастовку. Мнение у всех единодушное: это произвол. Нас поддержат столичные предприятия, в частности, МАЗ и тракторный завод.
Ни фига себе волну я поднял! В той жизни рабочие минских предприятий вышли на улицы в апреле 1991 года. Повод был весомый — рост цен после павловских реформ. Тогда город встал, а на площади Ленина закипел многотысячный митинг. Партийному начальству стоило великого труда ситуацию разрулить. А тут какой-то экстрасенс…
— Михаила Ивановича мы в обиду не дадим, — заключил председатель профкома. — Хочу просить его от имени всех нас, — он повернулся ко мне. — Понимаю, что вы возмущены. Знаю, что зовут в Москву. Обещают лучшие условия, много денег и жилье. К сожалению, мы не можем предложить то же, но зато всегда встанем за вас горой. Не уезжайте!
Все притихли и уставились на меня. И откуда знают? Ну да, сманивали меня москвичи. Приезжали, золотые горы сулили. Даже ордер на квартиру показали. Три комнаты, рядом станция метро. Разбежался! Согласиться — означает под кого-то лечь. Вопрос: под кого? Медицинских чиновников, спецслужб или бандитов? В Москве криминал поднимает головы, это в Минске пока тихо. Пусть даже без братков, но исцелять станешь, кого прикажут. Возмутишься — укажут место, в Москве это запросто. Добровольно подписаться в рабство? Нашли дурака!
— Не волнуйтесь, друзья, никуда не уеду, — сказал я. — Куда мне без вас?
— За это и выпьем! — предложил председатель профкома. — Ура, товарищи!
— Ура! — закричали за столом и немедленно выпили.
После сытного обеда народ повалил во двор, где устроил танцы возле баррикады. Стоял редкий для октября ясный день. Тепло, как в мае. Отчего ж не веселиться? Кто-то притащил баян, и понеслось. Народ кружился в вальсе, отплясывал полечку, кое-кто пошел вприсядку. В окнах торчали любопытные больные. Эту картину и застала прилетевшая в клинику любимая. Оказалось, она все проспала. Воротившись домой, прочитала записку, перекусила и легла отдыхать. С милиционерами разминулась. Встав, поела и решила позвонить жениху. В ординаторской не ответили. Вика набрала номер регистратора — не берут трубку. Лишь в приемной Яковлевича сообщили о происшедшем. Вика вызвала Николаича и помчалась в клинику, где двинулась на звуки музыки.
— Что происходит? — спросила, отыскав меня.
— Революция, — улыбнулся я.
— Почему танцуют?
— Потому что весело.
— Тогда приглашай! — потребовала она.
Я подал ей руку, и мы вошли в круг… Наплясавшись, народ захотел продолжения банкета и повалил в столовую. Водки и еды хватало, все вновь расселись за столами. Мы с Викой оказались рядом. Мне напустили полстакана, Вике по ее требованию — на донышко. Я встал, взял вилку и постучал ей по стакану. За столами притихли.
— Друзья! — объявил громко. — Сегодня вы просили меня не уезжать, я пообещал. Не хочу расставаться с таким замечательным коллективом. Но есть еще причина, вот она, — указал на Вику. — Скоро мы с Викторией Петровной станем мужем и женой. Наши отношения не секрет, но теперь оформим официально. Выпьем за любовь!
— Ура! — закричали за столами и с воодушевлением выпили.
— Горько!
Председатель профкома поставил на столешницу пустой стакан.
— Горько! Горько! — закричали со всех сторон.
— Встань, любимая! — попросил я Вику.
— Шут! — фыркнула она, но подчинилась. Я обнял ее, и наши губы слились.
— Раз, два, три, четыре, пять… — принялись считать за столами. При счете «десять» Вика уперлась мне руками в грудь и отстранилась.
— Что-то молодая ерепенится, — заметил кто-то за столом. — Может, поискать другую?
— Я вам поищу! — пригрозила Вика. Ответом стал дружный смех.
— Что ты тут устроил? — спросила Вика, когда мы, насытившись, по-английски удалились в ординаторскую. — И не говори, что ты тут ни причем. Водка, сало, колбаса, гречка с тушенкой… В клинике так не кормят и, тем более, не наливают.
— Эти люди сегодня защитили меня. Они переступили через страх перед начальством и наказанием. Следовало поощрить.
— Ладно накормить, — согласилась она. — Но зачем водка?
— Не планировалась, — развел я руками. — Пациент привез. Не углядел — без меня разгружали. А потом не отбирать же.
— Сам зачем пил? Мы же договорились. Пока… — она смолкла.
«Делаем ребенка», — мысленно дополнил я.
— Так уже, — сообщил любимой.
— Ты о чем?
— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — поинтересовался я. — Нет ли тошноты по утрам? Раздражения, плаксивости?
— Ничего, — пожала она плечами. — У меня задержка, но такое бывает. Я болела.
— Ты здорова. Более того, носишь маленького Мурашко. Вот такого! — я свел большой и указательный палец, показав расстояние с булавочную головку. — Но сердечко у него уже бьется.
— Сердечная трубка, — поправила она. — У таких маленьких сердца еще нет. Ой, Миша! Ты откуда знаешь? Про маленького?
— Вижу. Иди ко мне, — я сгреб ее и усадил на колени. — Сейчас кое-что расскажу…
Про визит таинственного незнакомца я умолчал — зачем волновать любимую, об остальном поведал. Дескать проснулся поутру, а тут такое… Испытал на деле — получилось. Исцелять теперь могу пачками. Рассказ получился длинным, поскольку прерывался поцелуями и обнимашками. В той жизни у меня не было детей, потому чувство, которое испытывал сейчас, трудно выразить словами. За меня говорили губы и руки. Вика млела. Нам не мешали. Во дворе снова заиграл баян — клиника гуляла.
— Что теперь будет, Миша? — спросила милая, когда я наконец завершил рассказ.
— Жить будем, — пожал я плечами. — Сына растить.
— А если девочка?
— Значит, дочку.
— Через шесть месяцев в декрет, — вздохнула Вика. — Только стала заведующей.
— Будешь заведовать семьей, — хмыкнул я. — Тоже нужная работа.
— Квартира маловата, — вздохнула она. — Всего комната. Ребенок спать не даст. Ладно я, но тебе работать.
— Подумаем, — пообещал я.
За нас подумали другие. Вернувшийся из ЦК Яковлевич огорошил новостями. Бунт в клинике стоил постов секретарю ЦК и министру МВД, а целителю решили выделить квартиру. Последнюю новость Терещенко подал так, что становилось ясно, кто постарался.
— Хотя решение принял первый секретарь ЦК, есть еще исполком. Формальности придется соблюсти, — огорошил далее. — Иначе вопрос застопорится. Вы должны иметь право на расширение. Где прописаны сейчас, Михаил?
— Нигде, — ответил я. — От супруги бывшей выписался, у Виктории прописаться не могу — не хватает метров. Вот распишемся, тогда.
— Сделайте, Михаил Иванович! — посоветовал Терещенко. — Хорошо б еще Виктория Петровна была беременной.
— Есть такое, — улыбнулся я.
— Какой срок? — оживился он.
— Где-то два месяца.
— Маловато. Обычно в расчет берут не менее четырех, но у вас случай особый. Полагаю, выделят.
Этой новостью я обрадовал Вику, вернувшись в ординаторскую.
— Целых три комнаты! — изумилась она. — Да еще выбрать можем?
— Считаешь, не достойны? — хмыкнул я.
— Жаль, что мою квартиру придется отдать кооперативу, — вздохнула Вика.
— Зачем? — пожал я плечами. — Пропиши младшую сестру, ей останется.
— Она учится в Могилеве, где живет в общежитии.
— Переведем в Минский пед! — хмыкнул я. — У Терещенко найдутся знакомые.
— Ох, Миша! — вздохнула она. — Иногда кажется, что для тебя нет невозможного.
— Это не так, дорогая! — возразил я. — Летать пока не умею. А хочется. Ладно, отправляемся домой. Завтра новый день.
— Чем займемся? — спросила Вика. — Детей с ДЦП ты исцелил, других не скоро не привезут.
— Найдем, чем, — обнадежил я.

* * *

Заведующая детским онкологическим отделением вошла в кабинет главного врача и решительно направилась к столу.
— Присаживайтесь, Татьяна Павловна! — поспешил Терещенко.
— Что происходит, Семен Яковлевич? — спросила заведующая, устроившись на стуле. — Объяснитесь.
— О чем вы? — удивился главный врач.
— У меня все дети в отделении выздоровели — быстро и неожиданно. Даже те, которые…
Она не договорила, но Терещенко понял: безнадежные.
— Вот и славно! — улыбнулся женщине.
— Не темните, Семен Яковлевич! — насупилась заведующая. — Так не бывает. Я два десятка лет в профессии, но подобного не видела.
— Все случается, — развел руками Терещенко.
— Не держите меня за дуру! — вспыхнула заведующая. — Если проводите эксперимент, то могли уведомить. Я ведь поняла. В отделение приходил Михаил Иванович с Викторией Петровной, раздавал деткам фрукты и конфеты, после чего они пошли на поправку — сразу все.
— Гм! — сказал Терещенко. — Без исключения?
— Да!
— Замечательно! — воскликнул главный врач.
— Это он?
— Да, — признался Терещенко. — Михаил Иванович попросил разрешения поработать у вас.
— Почему не уведомили?
— Михаил Иванович сомневался, что получится. А еще боится разглашения. Если вдруг узнают, что целитель лечит рак… Представляете?
— Да, — кивнула заведующая. — Но…
— Умоляю вас, Татьяна Павловна! Пусть идет, как сложилось. Михаил Иванович лечит деток, а заслуга будет вашего отделения. Попросите персонал молчать. В противном случае там, — он указал на окно, — встанет толпа. — Нас с вами разорвут на части, Михаил Иванович плюнет и уедет за границу. Его везде примут с распростертыми объятиями. Ну, и кто станет исцелять наших детей?
— Хорошо, — сказала заведующая, подумав. — Только это… Исцеляет он, а заслуга наша.
— Вы разве не стараетесь? Я же знаю. От деток не отходите. И без Мурашко успешно лечили. Он только помогает. Выписывайте своих маленьких пациентов и набирайте новых. Не найдете в Минской области, берите из других. Исцелят этих, приглашайте из Украины и России. Чернобыль — наша общая беда. Но ни слова о Мурашко!
— Коллеги захотят перенять опыт.
— Вот и покажите! А вот почему у нас выходит, а у них нет, пусть думают сами. Договорились?
— Да. Только… Утолите мое любопытство: фрукты и конфеты заряженные?
— Что вы! — засмеялся Терещенко. — Михаил Иванович не Чумак, ничего не заряжает. С недавнего времени стал воздействовать на детей дистанционно — способности новые появились. Только это… — он прижал палец к губам.
Заведующая кивнула и вышла. А Терещенко, глянув на часы, засобирался домой.

* * *

— Алло?
— Доброй ночи, Сема.
— Здравствуй, Яша. Извини, что поздно — соединили лишь сейчас. Не разбудил?
— Ничего страшного — я плохо сплю.
— Как там Арик?
— Ты же знаешь: ничего хорошего. Диагноз подтвержден: неоперабельная опухоль мозга. Говорят: месяц, от силы два.
— Могу помочь.
— Ты о чем, Сема? Наши лучшие врачи развели руками.
— У меня в клинике работает целитель. Уникальный человек! Прежде исцелял деток с ДЦП, недавно занялся онкологией. Сегодня у меня была заведующая отделением, где лечат чернобыльских детей. К ним приходил Михаил, так целителя зовут, поработал — и детки здоровы. В том числе те, кого признали безнадежными.
— Это правда, Сема?!
— Нет, шучу. Бери Арика в охапку и — немедленно в Минск. Нельзя терять время!
— Завтра вылетим на Кипр, а оттуда — в Москву. Жаль, что нет прямых рейсов в СССР. У меня хорошие отношения с руководителем советской делегации в Тель-Авиве, думаю, что визу Арику дадут. Но придется рассказать, для чего везу.
— А вот этого не нужно — привлечет внимание. У целителя непременное условие — сохранять тайну. Выдумай что-нибудь другое.
— Странный он какой-то, твой целитель.
— Умный. О его новых способностях пока не знают. Представляешь, что начнется, если информация разойдется?
— Понял. Он возьмется?
— Уговорю.
— Сколько заплатить?
— Дай подумать. С советских берет мало, но ты иностранец.
— Если нужно заложу дом. Я на все готов.
— Не гони, Яша! Вот тебе ориентир: Миша исцелил от ДЦП сына немца из ФРГ. Тот подарил ему машину «Ауди». Не новую, но весьма приличную.
— Десять тысяч долларов хватит?
— Думаю, вполне. И учти: платишь за результат. Ежели его не будет…
— Не рви сердце, Сема! Лучше заплатить.
— Тогда собирай Арика в дорогу. Прилетишь в Москву, звони. Сообщи, когда будешь в Минске. Я вышлю «скорую» в аэропорт.
— Понял! Жди.
Короткие гудки в трубке…

Глава 14

Дебют в детском онкологическом отделении прошел успешно. Мы с Викой сыграли роли Деда Мороза и Снегурочки — в переносном смысле, конечно. Белые халаты, шапочки, хирургические маски — это не театральные костюмы. В остальном — аналогично. Заходили в палаты, угощали деток, и, пока те трущили гостинцы, я работал. Где-то приходилось задерживаться. Я давал знак Вике, и она заводила с детками разговор. Ей читали стихи, рассказывали о родителях, родной деревне или городе. С радостью. Пребывание в палате тяжко даже взрослым, а тут дети. Им бы бегать, прыгать, а не томиться в четырех стенах. Почему б не пообщаться с доброй тетей? У нее такие вкусные конфеты и печеньки!
Из второй палаты Вика вышла с влажными глазами.
— Сердце рвется, — объяснила в коридоре. — Когда знаешь…
— Соберись, милая! — сказал я. — А за них не беспокойся: выживут. У меня, кажется, выходит.
— Постарайся, Миша! — попросила она. — Тяжело на них смотреть.
Мне тоже. Когда видишь эти лысые головенки — волосы выпали после химиотерапии, бледные личики, погасшие глаза… Я-то почти сразу перехожу на внутреннее зрение, устремляя его к пораженным органам, а вот Вике приходится таращиться. Отводить взгляд нельзя — дети чувствуют фальшь, а еще нужно улыбаться…
В палату к наиболее тяжелым пациентам нас не пустили — карантин. Иммунитет у детей после химиотерапии никакой, еще схватят инфекцию. К счастью, там имелось окно в коридор. Постоял у него, поработал. Далось трудно. Во-первых, расстояние, во-вторых, терминальная стадия. Организм человека лечит себя сам, лекарства только облегчают задачу. Так было с моим прежним воздействием. Но не в случае рака. Здесь клетки сходят с ума и начинают уничтожать органы человека. Привести их в чувство, воротить прежний алгоритм поведения оказалось нелегко. На привычное воздействие холодом они не реагировали. Пришлось нырять глубже, на клеточный уровень и там разбираться. Получилось не сразу, но пошло. Красный цвет пораженного органа начинал сменяться голубым, причем, как оказалось, достаточно запустить процесс, дальше он идет сам. Уловив эту особенность, я стал действовать по шаблону. Запустил, проконтролировал, занялся другим пациентом. Если что не так, вернусь и повторю.
Возвращаться не пришлось. Меня вызвал Терещенко и сообщил, что эксперимент прошел успешно.
— Заведующей отделением пришлось рассказать о вас, — огорчил, разведя руками. — Извините. Она опытный врач, и все поняла. Обещала молчать. Правда, думала, что вы угощаете детей заряженными конфетами, — он улыбнулся. — Это, кстати, возможно?
Яковлевич уставился на меня.
— Бред! — хмыкнул я.
— Жаль! — вздохнул он. — У меня к вам просьба, Михаил, личная. Есть у меня друг, Яша Лившиц. Росли в одном дворе, учились в одном классе. Я поступил в медицинский институт, он — в военное училище. Служил в танковых войсках. Во времена Хрущева армию сокращали, угодил под это и Яков. Для него это стало ударом — любил танки. У него и отец на них воевал. Пришлось идти на завод. Работал токарем, позже стал мастером — все же высшее образование. Рассчитывал со временем вернуться в армию, но тут в СССР начались гонения на евреев. Яша посмотрел, плюнул и перебрался в Израиль. И вот там сделал карьеру. Танкистов из СССР охотно брали в ЦАХАЛ. Воевал, дослужился до бригадного генерала. Есть у них такое звание.
Я смотрел на Терещенко, не понимая, к чему он клонит.
— У Яши трое детей, — продолжал Яковлевич. — Две старших дочери, и сын Ариэль, Арик. Семнадцать лет. Неоперабельная злокачественная опухоль головного мозга, израильские врачи развели руками. Жить парню от силы два месяца.
Он посмотрел на меня в упор. Так…
— Хотите, чтобы исцелил?
— Прошу, Миша! За кого другого не стал бы, но тут случай особый. Яша мне как брат, а его сын — родной человек. Упреждая ваш вопрос, скажу: друг обещал хранить тайну. Он человек военный, слово сдержит. И еще — десять тысяч долларов. Наличными, из рук в руки.
Хм! Огромная сумма для СССР. Когда разрешат продавать квартиры, в Минске можно будет купить однушку за три тысячи. Но с другой стороны — валюта. Только за владение ею в СССР уголовная статья. Стремно. Я забарабанил пальцами по столешнице. Терещенко понял.
— Не беспокойтесь, Михаил! И я, и Яша будем молчать. Если опасаетесь, оставьте доллары мне. Сохраню, не пропадут.
— Не боитесь ОБХСС?
— Эх, Миша, Миша, — улыбнулся он. — Вы не еврей, потому многое не знаете. Когда в семидесятых начался массовый исход евреев из СССР, встал вопрос: что делать с нажитым имуществом? Везти его с собой глупо, часто вовсе невозможно. Разумеется, можно продать, но куда девать вырученные рубли? В Израиле они не нужны, да и вывезти не дадут: евреев, покидающих СССР, на границе досматривали с особым тщанием. Вот тогда и зародилась система взаимопомощи. Вы продавали здесь имущество, отдавали рубли нужному человеку, взамен за границей получали валюту. Таким образом жившие за границей евреи помогали родственникам в СССР. Если официально выслать валюту, ее отдавали по курсу Госбанка СССР, то есть 66 копеек за доллар. По системе помощи выходило в несколько раз больше. Всем выгодно, все довольны. Я вам больше скажу. Кому, думаете, отходила квартира, которую оставляли уезжающие за границу евреи?
— Государству, в смысле исполкому.
— А вот нет. Теоретически — да, но на деле иначе. Уезжавшие евреи прописывали в квартире родственника, и она оставалась ему. Все законно. В семидесятые в Минске государству отошли считанные квартиры евреев, а уехало их — ого-го-го сколько! В конце восьмидесятых ситуация изменилась: оставлять стало некому, слишком многие стали уезжать. Хотя схемы есть, как и люди, готовые сохранить деньги. Так что не волнуйтесь. Доллары вернут по первому требованию.
— Осталось заработать, — вздохнул я. — Рак в терминальной стадии… Ладно, детки, с ними проще, но парню семнадцать лет!
— Постарайтесь, Михаил! Буду вашим должником.
Пациента привезли через день. Выглядел он — краше в гроб кладут. Ну, так оставалось недолго. Лишенная волос голова — следствие химиотерапии, серая кожа, изможденное страданием лицо. Жалко мальчика. На последней стадии рака больных мучают боли — иногда непереносимые. Этому, видно, досталось.
Кроме пациента в палате меня ждали Яковлевич и незнакомый мужчина лет за пятьдесят. Невысокий, худощавый, с острым взглядом карих глаз. В штатском, но военная выправка чувствуется. Он стоял у кровати, на которой сидел мальчик, и смотрел на меня в упор.
— Знакомьтесь! — представил его Терещенко. — Мой друг Яков. А это Михаил.
Генерал протянул мне руку, я ее пожал. Ладонь у него оказалась сильной и твердой.
— Это Ариэль, — указал Терещенко на пациента. — Можно просто Арик. Он не обидится. Так? — он улыбнулся мальчику.
Тот в ответ кивнул.
— Говорит по-русски? — спросил я.
— Да, — ответил генерал.
— Тогда оставьте нас вдвоем.
Не хочу светить перед ним способностями. Генерал хотел что-то сказать, но Терещенко подхватил его под локоть и вывел из палаты. Я взял стул и подсел к мальчику.
— Ляг на живот, — велел. — Будем исцелять.
Арик подчинился. Я положил ему руку на затылок. Нужды в том не имелось, но зачем мальчику знать? Обязательно расскажет отцу. Что у нас тут? Жопа, если коротко. Опухоль на четверть мозга, да еще проросла вглубь. Не удивительно, что ее не стали удалять. Поражены не только твердая мозговая оболочка, но — и мягкая с паутинной. И с чего тут начинать? Попытался привести клетки опухоли в чувство — хрен на ны! Словно алкоголики в запое они желали бухать. В нашем случае — жрать здоровых товарок. Ах вы, суки! Запустив энергетический поток, я стал выводить их из активного состояния — слой за слоем. Рефлекторно помогал себе пальцами, двигая ими по черепу пациента. Завершив процедуру, начал с крайних. Так, бухарики! Протрезвляемся и работаем. Потихоньку, помаленьку. Понимаю: трудно, но когда-нибудь надо начинать. Не то сдохнете вместе с пациентом. Поняли?
Не сразу, но клетки начали работать. Поначалу робко, по чуть-чуть, но их цвет стал меняться с красного на голубой. Я немножко помог им энергией, а затем убрал руку. Кажется, процесс пошел.
— Как чувствуешь себя, Арик? — спросил пациента. — Голова не болит?
— Нет, — ответил он. — Но щекотно. В голове будто таракан ползает.
Интересный эффект! Я невольно улыбнулся: тараканы в голове — это по-нашему.
— В Израиле есть тараканы?
— У нас нет, у других видел. Вот такие!
Он вытянул руку и развел большой и указательный пальцы. Ничего себе! Если у них такие головах…
— Потерпи, Арик! Это хороший таракан. Съест опухоль и исчезнет. Полежи.
Я встал и вышел в коридор, где немедленно столкнулся с папашей пациента. Он уставился на меня.
— Все нормально, — успокоил я. — Процесс пошел. Не беспокойте сына — пусть полежит. Через час вернусь и продолжу.
— Идемте пить чай! — предложил стоявший здесь же Терещенко.
Мы отправились к нему в кабинет, где секретарша главного врача принесла нам чай и бутерброды. Яков попросил кофе, ему сделали растворимого. Он его едва пригубил, к бутербродам вовсе не прикоснулся. Я стесняться не стал — целительство пробуждает зверский аппетит. «Как же так? — спросите вы. — Ведь энергия идет из окружающего пространства, сам говорил». Так-то оно так, но ведь кто-то пропускает ее через себя, направляет и контролирует? Силы тратишь — о-го-го! Поглощая бутерброды, я украдкой наблюдал за генералом. По его лицу читалось, что только усилием воли он сдерживает себя от желания встать и побежать к сыну. На мгновение ощутил острую зависть. Меня так не любили. Отца вовсе не знал — мать родила меня незамужней, а потом отдала сестре и укатила с очередным хахалем. Даже не знаю, где она сейчас. Вырастила меня тетя Оля. Вот она меня любила, но по-своему, по-деревенски. Лаской не баловала, хотя, заболей, как Арик, отдала бы все, чтоб вылечить.
— Ну, что навестим нашего пациента? — предложил я, сжалившись.
Генерал вскочил со стула, следом поднялись мы с Терещенко. Так, втроем, и ввалились в палату. Арик лежал на койке и читал книгу.
— В тумбочке нашлась, — объяснил подбежавшему к нему отцу. — Скучно просто так лежать.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Яков.
— Хорошо, — ответил мальчик. — Только таракан в голове бегает. Щекотно и чесать хочется.
— Какой таракан? — изумился генерал.
— Дядя Миша запустил, — объяснил Арик. — Говорит: он съест опухоль.
Яков уставился на голову сына, словно разыскивая дырку, через которую впихнули насекомое.
— Это образное выражение, — успокоил я. — Процесс исцеления вызывает такие ощущения. Разрешите?
Отодвинув генерала, я присел и положил ладонь на голову Арика. А неплохо так процесс идет! Уже четверть опухоли потеряла красный цвет. Вот что значит юный организм! Это не директор торга с его циррозом и угробленной иммунной системой. Да и выглядит мальчик неплохо. Кожа на лице хоть и бледная, но уже не серого оттенка, в глазах появился блеск.
— Есть хочешь? — спросил я, убрав руку.
— Да, — кивнул Арик. — Очень.
— Я сейчас! — сказал Яковлевич и исчез за дверью. Спустя несколько минут он вернулся с санитаркой. Та держала в руках поднос. Подойдя к тумбочке, поставила на нее тарелку с манной кашей, кусочком батона и стакан жидкого чая. Положила ложку. Арик схватил ее и за пару минут смолол угощение, после чего вопросительно посмотрел на нас.
— Ему нужно много есть, — сказал я. — Организм выздоравливает и требует высококалорийной пищи. Колбаса, черная и красная икра, масло, чай с сахаром.
— Распоряжусь! — пообещал Терещенко и торопливо вышел из палаты.
— Идемте, Яков! — я взял генерала под локоть. — Не будем мешать Арику выздоравливать. Пусть читает.
— В последнее время у него совсем не было аппетита, — сказал генерал в коридоре. — Заставляли есть.
«Фирма веники не вяжет, фирма веники плетет!» — хотел пошутить я, но не решился, глянув в лицо генерала. Не поймет.
— Навещу Арика вечером, — сообщил. — На сегодня хватит. Вы его тоже не беспокойте. Организм мальчика борется с болезнью, не отвлекайте. Пусть ест, пьет, читает. Вы пока можете съездить в город, навестить знакомые места.
— У вас есть дети? — спросил он.
— Нет пока.
— Вот будут, поймете, — вздохнул он. — Никуда я не поеду. Попрошу принести стул, сяду здесь, — он указал на место у двери, — и буду дежурить.
— Как хотите, — пожал я плечами и отправился в ординаторскую. Вовремя. Привезли детей с ДЦП. Мои новые способности сломали прежний график, очередь резко двинулась вперед, из-за чего родители часто не успевали подвозить детей. Я дал команду принимать всех, кто уже в Минске, вследствие чего пациенты шли волнами — то нахлынут, то сидим без дела. До часу дня исцелил пятерых. Мы с Викой съездили в ресторан, пообедали, вернулись, а тут еще подвезли. Провозился с ними до вечера, а затем пошел к Арику.
Яков сидел на стуле у двери в палату. Увидев меня, встал.
— Как сын? — спросил я.
— Нормально, — сообщил он. — Ест, пьет, читает. Много ест. Может…
— Пусть, — сказал я. — Ему нужно. Давайте посмотрим нашего больного.
Увиденное меня удовлетворило — уже большая часть клеток опухоли приобрела синий цвет. Но процесс замедлился, я его слегка подстегнул и попрощался с пациентом. Генерал попросил разрешения ночевать на свободной койке в палате с сыном, возражать не стал. Посоветовал только мальчика не тормошить. Утром следующего дня вновь отправился к Арику. В палате, кроме Якова, обнаружился Терещенко. Все трое оживленно разговаривали; при моем появлении смолкли и уставились на меня.
— Как твой таракан, Арик? — спросил я мальчика. — Более не ползает?
— Перестал, дядя Миша, — улыбнулся он.
Выглядел Арик совершенно здоровым, разве что недокормленным. Ничего, наверстает. Исхудавшее лицо светилось радостью. Удивительно красивый мальчик. Тонкие черты лица, серые глаза — не в отца пошел.
Я сел на стул и положил руку ему на голову. Красных клеток в мозге не наблюдалось. Быстро справился.
— Как чувствуешь себя, герой? — спросил.
— Хорошо, — ответил он и пожаловался: — Только надоело лежать.
— Так не нужно, — сказал я и повернулся к Якову. — Арик в первый раз в Минске?
— В Израиле родился, — подтвердил генерал.
— Ну, так устройте ему экскурсию. Провезите по городу, покажите места, связанные с вашей юностью. Думаю, ему будет интересно.
— Да, папа! — загорелся Арик.
— А ему можно? — засомневался генерал.
— Запросто. Он здоров. С транспортом помочь?
— Я распоряжусь, — заверил Терещенко. — Михаил, на пару слов!
Мы вышли в коридор.
— Вы уверены? — спросил Яковлевич.
— Абсолютно. Можно сделать снимок головного мозга, только я б не рекомендовал. Неизвестно как поведут себя клетки под рентгеновским излучением. Они только обновились. Как бы не пошел обратный процесс. И к чему этот вопрос, Семен Яковлевич? Вы же врач, сами видите. Пациент вчера лежал пластом, а сейчас гулять рвется.
— Вижу, Михаил, — вздохнул он. — Но поверить не могу. Мальчика приговорили к смерти. Лучшие врачи Израиля расписались в собственном бессилии. А вы взяли и исцелили. Невероятно.
— Нет такой крепости, которую не взяли бы большевики, — улыбнулся я. — Так учит партия.
— Какой вы большевик! — махнул он рукой. — Да и партию на дух не переносите. Тут поневоле подумаешь о Боге. Отчего он наделил такими способностями? И почему вас?
— Сам знать хочу, — вздохнул я и пошел к себе в отделение.
Вечером в ординаторскую позвонил Яковлевич, попросил зайти. Я отправился. В кабинете, кроме главного врача, обнаружился Яков. Приставной столик накрыт для банкета. Хм, даже горячее в судках подвезли.
— Михаил Иванович! — подлетел ко мне генерал. — Благодарю!
Он схватил и потряс мою руку. Затем вытащил из кармана пачку стодолларовых купюр, перетянутую банковской упаковкой.
— Держите!
Я взял и протянул Яковлевичу. Тот сунул пачку в карман халата.
— На сохранение, — пояснил в ответ на удивленный взгляд Якова. — У Михаила были неприятности с милицией. Приходили арестовывать по доносу одного партийного деятеля. Его сына Михаил отказался принимать без очереди. Михаила мы отбили, милицию прогнали, но возможно повторение. Обладание иностранной валютой — уголовная статья. А меня не тронут — депутат Верховного Совета.
— Узнаю СССР! — покрутил головой генерал. — Выдающегося человека — и в тюрьму. Да такому целителю цены нет. Кстати, Михаил, — повернулся ко мне. — Если будут доставать, перебирайтесь в Израиль.
— Я не еврей.
— Ну и что? Полагаете в Израиле сплошь евреи? Всех хватает. Вид на жительство гарантирую. Примите иудаизм — получите гражданство. Вы говорите на иностранных языках?
— Английский и немецкий.
— Тогда вовсе без проблем. Английский в Израиле знают все. Русский тоже понимают. Для начала откроете свой кабинет, а там — и клинику. С необходимыми разрешениями поможем. Согласны?
— Нет! — покрутил я головой.
— Почему? — удивился он.
— У вас обрезают то, что нужно удлинять.
Он недоуменно уставился на меня, но потом сообразил и рассмеялся:
— Взрослым процедуру «брит мила» проходить не обязательно.
— Так, Яша! — подключился Терещенко. — Прекрати сманивать целителя! Обижусь.
Генерал нахмурился.
— Как там Арик? — перевел я разговор.
— Спит, — ответил Яков. — Утомился. Он еще не оправился, быстро устает, но по нему видно, что здоров. Я его таким давно не видел. Вы вернули мне сына, Михаил. Деньги — ерунда, их можно заработать, а вот потерять ребенка… Так что ваш должник. Будут трудности — обращайтесь, — он протянул мне визитку.
Я взял ее и сунул в карман.
— Вы — тоже, — вернул предложение. — Рецидива не опасаюсь, но, если что — приезжайте. Примем сразу и бесплатно.
— Прошу к столу! — предложил Терещенко.
Посидели, выпили, поговорили. Друзья пустились в воспоминания, я не прислушивался. Ел, восполняя потраченные силы. Насытившись, сложил приборы на тарелке. Это заметил генерал.
— Могу спросить вас, Михаил?
— Без проблем, — кивнул я.
— Сема говорит, что вы провидец. Предсказываете будущее.
Терещенко нужно укоротить язык! Растрепался.
— Не совсем так, — попытался соскочить я. — В Кассандры не гожусь.
— Ей не верили, — согласился он. — Сема утверждает, что вам можно.
— Что хотите знать?
— Что ждет Израиль?
Ты б еще про мировую войну спросил! Впрочем… Я закрыл глаза, будто погрузился в транс, прозревая будущее, затем открыл и уставился на генерала.
— Ничего особенного. Будете жить, рожать и растить детей. И воевать.
— С кем? — насторожился он. — Египет? Сирия? Иордан?
— Эпоха больших войн для Израиля позади. А вот палестинцы прикурить дадут.
— С Арафатом у нас мир.
— Его организация не единственная в Палестине. Вам такое название «ХАМАС» о чем-то говорит?
— Да, — кивнул он. — Их руководство и активисты сейчас в тюрьме.
— Свято место пусто не бывает. Наплачетесь. Про «пояса шахидов» слыхали?
— Нет, — ответил генерал. — Что это?
— Пояс смертника. Обвяжется араб взрывчаткой, добавит к ней болтов и гаек для усиления поражающего эффекта, зайдет в толпу — скажем, в магазин или на рынке и приведет в действие с криком «Аллах акбар!»
— Твою мать! — выругался генерал.
— Как это? — удивился Яковлевич. — Добровольно убить себя?
— Им похер, — пожал я плечами. — Верят, что попадут в рай, где их будут ждать семьдесят девственниц. Или восемьдесят. Много, словом.
Терещенко посмотрел на Якова. Тот кивнул, подтверждая.
— В скором времени пояса смертника станут применять массово. Скажите там своим, пусть озаботятся.
Генерал кивнул.
— И еще автомобили, — добавил я.
— Со взрывчаткой? — спросил Яков.
— Не только. Автомобиль сам по себе оружие. Если на большой скорости направить в толпу…
— Блядь!.. — выругался генерал.
— Именно, — подтвердил я. — Блядская ситуация. В Израиле помогали ХАМАСу окрепнуть и развиться. Вот они и отблагодарят. Кровью умоетесь.
Он насупился. Помолчали.
— И какой выход? — спросил Яков тоскливо.
— Вам виднее. Я целитель. Не мое дело давать советы космической глубины. «И такой же глупости», — добавил мысленно.
— Ну, а личное мнение? — не отстал он.
— Есть два способа решения проблемы. Первый радикальный. Собрать палестинцев на ваших землях, посадить на верблюдов и отправить за пределы Израиля.
— Это невозможно, — покачал он головой. — Не позволят.
— Тогда второй. Договориться со странами-спонсорами палестинцев. Перестанут давать деньги — прекратится террор.
— Тоже невозможно, — вздохнул он.
— Ой, Яков! — всплеснул я руками. — Кто из нас еврей? Вам удалось спустя две тысячи лет после рассеяния выдурить себе государство. Убедить в том мировую общественность и руководство таких разных стран, как США и СССР. Договориться можно со всеми, нужно только знать, что предложить. И как.
Он покачал головой, но ничего не сказал. Ну, и ладно, не больно-то хотелось. Мне с ним детей не крестить. Я отглотнул из чашки остывшего чая.
— Еще что-нибудь? — спросил генерал.
Хм! Что ему сказать? Загрустил генерал. Ладно, получите пряник.
— Фамилия Нетаньяху вам о чем-то говорит?
— Биньямин?
— Имени не знаю, — прикинулся я шлангом. — Не прозревается. Но у него старший брат был офицером и погиб.
— Он. Брата звали Йонатан.
— Через пять-шесть лет Биньямин станет премьер-министром Израиля. Пробудет на этом посту три года и уйдет, проиграв выборы. Через десять лет вернет себе пост и останется премьером на долгие годы.
— Он слишком молод, — покрутил головой Яков. — В Израиле не становятся премьерами в сорок с небольшим.
— Все когда-нибудь бывает в первый раз.
Он внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Разговор свернулся, и мы попрощались. Как тогда я думал, навсегда.

* * *

Исцеление Арика имело неожиданные последствия: я обзавелся многочисленной родней. Было это так. Через день после отъезда генерала с сыном меня пригласил Терещенко и огорошил:
— Есть возможность купить хорошую мебель — качественную, сделанную на заказ. Вы ведь в скором времени получите квартиру?
— О мебели не думал, — признался я.
— Зря, — упрекнул он. — Три комнаты обставить непросто. Понимаю, что возможность вы найдете — деньги есть, да и связи имеются. Но зачем вам ширпотреб из фанеры и опилок? А тут мастер делал. Объясню. Мой знакомый уезжает к детям в Израиль. Они давно там, как и жена. Иосиф не хотел ехать, сопротивлялся, как мог, но сдался. Плохо одному без семьи. Словом, продает. Был у него и скажу: мебель замечательная. Спальный и гостиный гарнитуры, кабинет с книжными шкафами. Обширная библиотека. Она, кстати, входит в цену.
— Сколько? — спросил я.
— Пять тысяч долларов.
— Ни фига себе!
— Уверяю вас: это дешево. Иосифу предлагали в три раза больше, но в рублях, а ему нужны доллары. Сами понимаете, почему. У вас они есть. Впрочем, не навязываю. Съездите, посмотрите.
Я поехал. Вику брать не стал: зачем зря таскать? Наверняка откажусь. Не считайте меня антисемитом, но у евреев все всегда самое лучшее. Дети, специалисты, образование… Ну, и мебель бывшая в употреблении. С клопами…
Продавец жил в доме на площади Победы с хорошо известными минчанам голубками на фасадных медальонах. Элитное местечко. Пройдет тридцать лет, и квартиры здесь будут стоить как в Майями. Вроде центр города, но ступи чуть в сторону и попадаешь в тихие места. Рядом парк Горького, в шаговой доступности — Янки Купалы, сквер Марата Казея, набережная Свислочи… Я припарковал «Ауди» во дворе, вошел в нужный подъезд и по широкой лестнице поднялся на третий этаж. Дверь мне открыл старик: седой и худощавый. На еврея, к слову, не похож, только нос выдает корни.
— Здравствуйте, Иосиф Наумович! — поприветствовал его я. — Меня зовут Михаил. Насчет мебели.
— Проходите! — отступил он в сторону. — Обувь не снимайте — у меня нет ковров.
Я прошел. Хозяин провел меня по комнатам. Ну, что сказать? Замечательная квартира! Высокие потолки с лепниной, паркетные полы. Последние будто вчера натерли — жалко ступать ботинками. Везде стерильная чистота. Это квартира еврея? Слом шаблона.
— У вас кто-то убирает? — поинтересовался я.
— Степанида, — кивнул он. — Двадцать лет домработницей. Замечательная женщина! Честная, старательная. Тоже вот беда: я уеду, а она потеряет работу. Новые хозяева вряд ли наймут.
— Вы не оставите квартиру родственникам?
— Нету их, — вздохнул Иосиф Наумович. — Все уехали. Будь иначе, не стал бы мебель продавать. Будете смотреть?
— Буду! — сказал я.
Мебель оказалась хороша: массив из светлого ореха, инкрустированный карельской березой. Я ожидал нечто темное, тяжеловесное под красное дерево. А вот нет. Гарнитуры выглядели легкими и нарядными, хотя на деле довольно громоздкие.
— Собирали прямо здесь? — уточнил у хозяина.
— Да, — подтвердил он. — Понимаю ваши сомнения: вытащить нелегко. Поцарапать и побить можно запросто. Придется чем-то обвязать.
Хм! А зачем вытаскивать? Мысль, появившаяся в голове, еще в первые минуты пребывания здесь, стала набирать силу. Замечательная квартира! Три просторных комнаты, широкий коридор, кладовая. Кухня, правда маловата, но можно сделать перепланировку. Заменить сантехнику… Нафига мне бетонная ячейка в большом человековейнике? Хочу! Намерение укрепила библиотека — огромная, в несколько тысяч томов. Не какие-то там дешевые издания на газетной бумаге, выпускавшиеся миллионными тиражами для сдатчиков макулатуры, а подписные серии с отменными обложками. Немало книг на иностранных языках. Польский, английский, немецкий…
— Полжизни собирал, — пояснил хозяин, заметив мой интерес. — Как вернулся с фронта, так и начал. Мог получку за книги отдать. Жена ругалась, — он вздохнул. — Я ведь, Михаил, известный литературовед, профессор, доктор наук. Гальпер. Слыхали о таком?
— Да, — подтвердил я, хотя слышал фамилию впервые. — Есть разговор, Иосиф Наумович. Не угостите чаем?
— Угощу, — усмехнулся он. — Но если хотите торговаться, то ответ сразу: нет! Без того за бесценок отдаю.
— Есть другое предложение, — успокоил я.
Мы прошли на кухню, где Гальпер поставил чайник на плиту, вскипятил воду и заварил чай. Хороший, к слову. Пили молча. Хозяин посматривал на меня с интересом, я же не спешил, выстраивая в голове речь.
— Словом, так, — сказал, поставив опустевшую чашку. — Десять тысяч долларов за мебель и квартиру. Если мало, то могу добавить, но уже рублями.
— Не выйдет! — покрутил он головой. — Я могу прописать вас у себя, но как субквартиранта. По-другому не получится — вы не родственник. Субквартиранты прав на жилье не имеют. Как уеду, сразу выселят.
— Ну, так сделайте меня родственником, — предложил я.
— Как? — удивился он.
— Усыновите. У меня нет отца и никогда не было.
— Через суд? Это долго. И не факт, что суд примет такое решение. Нужны свидетели.
— Зачем суд? — пожал я плечами. — В моей метрике в графе «отец» стоит прочерк. Мать родила меня незамужней. Позже в метрики стали вписывать фамилию, имя и отчество отца со слов матери, но у меня прочерк. В этом случае по закону любой мужчина может прийти в ЗАГС, заявить, что данный гражданин является его сыном, и его обязаны таковым зарегистрировать. Согласие матери при этом не требуется, а вот мое — да, поскольку совершеннолетний. Как понимаете, возражать не стану. Получу новую метрику, вы пропишите в квартире новоприобретенного сына. Как уедете, останется мне.
— Гм! — он с интересом посмотрел на меня. — У вас в роду не было еврев, Михаил?
— По материнской линии точно нет, — покрутил я головой. — Про отца сказать не могу, никогда его не видел. Тетка говорила, что тот был офицером. Служил в части, где мать работала продавцом военторга. Лицом и фигурой я в него.
— Тогда вряд ли, — кивнул он, — хотя, кто знает? В Белоруссии все перемешались.
— Если опасаетесь, что буду претендовать на наследство или воспользуюсь вновь приобретенными родственными связями, чтобы уехать из СССР, то зря. Как вы поняли, человек я не бедный. Уезжать не собираюсь, а буде захочу, обойдусь без вашей помощи. День назад мне предложили перебраться в Израиль. Гарантировали вид на жительство и даже гражданство, хотя я не еврей. Объяснить, почему?
— Не нужно, — покачал он головой. — Знаю, кто вы. Ничего не имею против такого сына, хотя Софе придется объяснить, — он засмеялся. — У меня встречное предложение, Михаил. Доллары я возьму, а рублей не нужно. Но взамен вы поправите мне здоровье.
— Не вопрос, — сказал я. — Хоть сейчас…
Чтобы не тянуть время, мы с Гальпером съездили в райцентр, где я появился на свет. Там подняли документы, убедились в отсутствии у меня законного отца и приняли заявление у новоприобретенного. В тот же день выдали новое свидетельство о рождении. Мы вернулись в Минск, где я поменял паспорт, став Иосифовичем вместо Ивановича. Фамилию и национальность менять не стал. После чего Гальпер прописал меня в квартире. Все заняло считанные дни — я не скупился на донаты.
В ноябре «папа» отправился в Израиль. Я отвез его на вокзал. Гальпер надел новый костюм с орденами и медалями. При ходьбе они позвякивали. Понимаю, для чего парад, вернее, для кого. Не решатся таможенники обыскивать фронтовика, десять тысяч долларов доедут в Израиль. Откуда, к слову, и приехали. Большинство наград были юбилейными, но имелись и фронтовые. Как сказал Гальпер, в Красной Армии он служил военным переводчиком, помогал в допросах пленных немцев. Тоже нужное дело. На прощание мы обнялись.
— Вы хороший, Михаил, — сказал Гальпер. — Рад, что квартира остается вам. Не обижайте Степаниду, она добрый человек.
— Не волнуйтесь! — успокоил я.
С домработницей мы и вправду договорились. Я увеличил ей зарплату, познакомил с Викой. Женщины друг другу приглянулись. Как отнеслась моя любимая к кунштюку с «папашей»? Поначалу сложно. Для советского человека это постыдная махинация. Для чего она, если квартиру все равно дадут? И неважно, что в бетонном доме!
Я свозил ее на просмотр — впечатлилась. Как и я, зависла у библиотеки.
— Как ты думаешь, кому достанется квартира, если мы откажемся? — спросил Вику.
— Я скажу, — ответил за нее Гальпер. — Сыну одного партийного начальника, он уже приезжал смотреть. Если вы, Виктория Петровна, полагаете, что квартира отойдет семье, много лет простоявшей в очереди в исполкоме, то спешу разочаровать: этого не будет. Некогда сюда заселяли достойных людей: писателей, ученых, художников. Но теперь — сплошь родственников начальства. При Машерове такое было невозможно.
Ничего удивительного. Под КПСС крепко подгорает. Многие партийные бонзы лихорадочно стремятся урвать напоследок. И не только они.
— Хорошо! — согласилась Вика.
Новый 1991 год мы встречали в новой квартире — отремонтированной по моему вкусу и желанию. Но это я забежал вперед…

Глава 15

Мой кунштюк с квартирой впечатлил Терещенко.
— Не ожидал от вас такого, — сообщил, передавая доллары для расчета с Гальпером. — Понимаю, квартира хороша, но теперь вы еврей!
— По паспорту белорус, — улыбнулся я. — Только отчество сменил. И «отец» достойный человек: фронтовик, профессор.
— Знаю я Наумовича, — кивнул он. — Разделяю ваше мнение о нем. Но… Не читали, что пишут о евреях?
— «Протоколы сионских мудрецов»?
— И не только, — он вздохнул.
Знаю. В прошлой жизни в это время по рукам ходили антисемитские сочинения в самиздатском исполнении. Верил ли я написанному в них? Поначалу — да. А потом как-то взял листок бумаги и черкнул сверху «Что мне сделали евреи?». Разграфил на две колонки. Первую озаглавил: «гадили», вторую: «помогали». Начал вписывать фамилии. В первой появилась одна, во второй не хватило места. Лечили, наставляли, помогали освоиться в журналистике… Смятый листок улетел в корзину для бумаг — вместе с моими антисемитскими воззрениями.
— Читал, — сказал Яковлевичу. — Особенно умилил посыл, что среди евреев слишком много врачей, адвокатов и ученых. А еще писателей, композиторов, кинематографистов. Это так. Возникает вопрос: почему? Вот возьмем вас, Семен Яковлевич, хотя вы, как и я теперь, еврей наполовину. Как учились в школе?
— Золотая медаль! — хмыкнул он.
— В институте?
— Красный диплом.
— Вам помогли их получить?
— Нет! — замотал он головой. — Понимаю, о чем вы, Михаил. Блата не было. Не скажу за всех, но учиться мне не помогали. Даже спрашивали строже, чем с других. Знали об отце-еврее.
— Вот! — я поднял кверху палец. — Почему евреи по всему миру составляют значительную часть работников умственного труда? Почему их много среди лауреатов Нобелевской премии, причем, в таких дисциплинах, как химия, физика, медицина, экономика? То есть там, где по блату не проскочишь, нужен конкретный результат? Что вы знаете об истории своего народа?
— Мало, — признался он.
— Ну, так слушайте. 18 век, Российская империя после раздела Польши получает населенные белорусами и евреями земли. Их там жило много. Что такое Россия 18 века? Неграмотные крестьяне, составляющее подавляющее большинство населения. Небольшая прослойка из дворян и купцов, которые ученостью не блистали. Офицеру русской армии для занятия должности требовалось уметь читать и писать — и только. Да и то неграмотные попадались — в основном из бывших солдат. А теперь посмотрим на еврейские кагалы. Все мужчины грамотны поголовно, повторю: все! Еврейского мальчика отдавали в хедер в три года. В три! К шести годам он уже свободно читал и писал, в десять-двенадцать мог толковать Тору. Понятно, что не самое лучшее религиозное образование, но память и умение мыслить оно развивало. В хедере заставляли учить Тору наизусть, тоже самое делают в советских школах в отношении стихов классиков. Для чего? Тренирует память. И вот это продолжалось тысячелетиями, что, в конечном счете, на генетическом уровне закрепило у евреев способность к обучению. Все по Дарвину: выживали в многочисленных гонениях самые умные. Получив возможность получить светское образование, евреи стали обходить в науках сверстников. Это порождало зависть, отсюда «Протоколы сионских мудрецов» и прочая лабуда.
— Михаил, а вы точно не еврей? — спросил Терещенко.
Я захохотал.
— Тоже самое у меня спросил Гальпер, — пояснил, отсмеявшись. — Нет, Семен Яковлевич. У меня, как пел Высоцкий, антисемит на антисемите. Только это не мешает мыслить рационально. Талантливых людей много и среди других народов — русских, в частности. Вспомните Ломоносова и других великих: Лобачевского, Павлова, Пирогова… К сожалению, нас губит отношение к своему дарованию. Я не знаю еврея, который утопил бы свой талант в вине, хотя случаи, возможно, были. Но среди славян это просто ужас. И еще. Свыше полутора сотен евреев стали Героями Советского Союза в Великой Отечественной войне. Четвертое место после русских, украинцев и белорусов, хотя по численности они заметно отставали. Высокий уровень образования позволял евреям воевать в технически сложных войсках, например, авиации. Много их было и среди танкистов. А теперь представьте: идет наступление. Пехотинец может залечь под огнем противника, спрыгнуть в окоп или траншею. У танкистов такой возможности нет — они на виду. По ним палят из пушек, для них устанавливают минные поля. Горели танкисты только так, но дрались. В школе, где я учился, был плакат о Героях Советского Союза танкистах братьях Вайнрубах. Оба воевали отменно. Наши земляки из Борисова, к слову. Двадцать один еврей-летчик стал Героем Советского Союза. Это умение воевать вкупе с отвагой и решительностью характерны для израильской армии. Хрен бы иначе они выжили бы во враждебном окружении. Вы вот знаете, что в войну Судного дня на Голанских высотах сто восемьдесят израильских танков противостояли шестистам сирийским и победили? Лейтенант Цви Грингольд за сутки уничтожил свыше двадцати вражеских машин. Получал ответку: под ним подбили шесть танков. Он пересаживался в исправный — танки в запасе были, не хватало экипажей — и шел в бой. Обгорел, но сбежал из госпиталя, чтобы продолжать сражаться. А теперь скажите: почему я должен относиться к таким людям плохо?
— Вы откуда знаете? — изумился Терещенко. — Про Грингольда?
— Слушал передачу «Голоса Америки», — соскочил я.
— Мне про это Яков рассказал, — сообщил Терещенко. — Он там тоже воевал, только на Синайском полуострове. Удивили вы меня, Михаил. Так знать историю чужого народа!
— Ну, теперь не чужого, — улыбнулся я…

* * *

Председатель КГБ открыл дверь в кабинет первого секретаря ЦК КПБ и, переступив порог, закрыл ее за собой.
— Здравствуйте, Ерофей Ефремович! — поздоровался с хозяином.
— И тебе здравствовать, Вениамин Григорьевич! — откликнулся Балобанов. — Проходи, присаживайся.
Он встал из-за письменного стола и занял стул за приставным столиком. Председатель КГБ устроился напротив. Положил на стол папку и вопросительно глянул на первого секретаря.
— Приступай! — кивнул Балобанов.
Слушал он внимательно, иногда задавая вопросы. Хмурился. Обстановка в республике со слов председателя КГБ оставалась сложной. Волнения в столице удалось загасить, только недовольство властью не исчезло. В трудовых коллективах ропщут. Нехватка продуктов и других товаров в магазинах, огромные очереди за табаком и водкой. С табаком понятно — в Белоруссии не растет, но проблема выгнать спирта больше? Если нет зерна, то сойдет картошка, уж ее в республике завались. Но Москва требует продолжать антиалкогольную кампанию, будто это убережет СССР от проблем. «Идиоты! — мысленно выругался Балобанов. — Надо дать команду гнать спирт на колхозных заводах. Пусть плеснут в него сока и продают, как настойку. Если снизить крепость ниже сорока градусов, по отчетам пройдет не как водка. Дожили! Выпивку гоним, словно партизаны…»
— Благодарю, Вениамин Григорьевич, — сказал, когда председатель КГБ смолк. — Что-нибудь еще?
— Десять дней назад в Минск приезжал руководитель специальной службы Израиля «Натив» Яков Лившиц. В прошлом офицер-танкист, отличившийся в войне Судного дня. Уроженец Минска.
— Что он здесь забыл? — удивился Балобанов. — И что такое «Натив»?
— Израильское государственное учреждение, созданное для связи с евреями, проживающими за границей. Помогает им в репатриации в Израиль. Лившиц приезжал не по служебным делам. У него сын болел, привозил лечить.
— К нам? Из Израиля?!
— По имеющимся данным с сыном Лившица работал Мурашко.
— Тот самый экстрасенс?
— Он.
— Исцелил?
— Говорят: да.
— Чем болел ребенок? ДЦП?
— Однозначно нет. Пациент прибыл в клинику на своих ногах, правда, выглядел неважно. Но назавтра совершил с отцом экскурсию по Минску, а на следующий день оба сели в самолет и улетели в Москву. Чем болел Лившиц-младший неизвестно, этого в клинике не знают. Только сам Мурашко, да еще главный врач. Последний, к слову, и организовал визит. Он друг детства Лившица-старшего. Есть основания полагать, что у пациента был рак.
— Откуда основания? — прищурился Балобанов.
— В областной клинике существует детское онкологическое отделение. Основные пациенты — дети из районов, пострадавших от аварии на ЧАЭС. Тяжелейшие случаи, Ерофей Ефремович, больно смотреть. Но с недавних пор пациенты отделения стали резко поправляться. Их и раньше хорошо лечили, персонал у Терещенко замечательный, но чтоб все вдруг? Зафиксировано, что в отделение приходил Мурашко, приносил детям сладости и фрукты. После этого процесс и пошел. В результате Министерство здравоохранения предложило облздравотделам направлять детей с онкологией в Минскую областную клинику. Дескать, там успешно лечат.
— Значит, начал с наших, — заметил первый секретарь. — Деньги с родителей берет?
— Таких фактов не зафиксировано.
— Молодец! — не удержался Балобанов. — Не зря квартиру выделили!
— Он от нее отказался.
— То есть как? — удивился первый секретарь.
— Сам решил вопрос. В Израиль уезжал на постоянное место жительства наш известный литературовед Гальпер. Кто и как свел его с Мурашко, неизвестно, только Гальпер усыновил целителя, прописал его в квартире, и она осталась за Мурашко. Полагаю, не бесплатно.
— Значит, экстрасенс теперь еврей?
— Национальность и фамилию не менял.
— Дожили! — вздохнул Балобанов. — Было время, когда евреи записывались в русские, а теперь наоборот. Хороша квартира?
— Очень! — подтвердил председатель КГБ. — Три просторных комнаты в доме на площади Победы. Высокие потолки, вид на парк Горького.
— У него губа не дура! — хмыкнул Балобанов. — С головой целитель. Что думаешь о нем?
— Наш, советский человек. Патриот, но не любит коммунистов. Говорил это при свидетелях.
— Интеллигенция… — сморщился Балобанов. — Уезжать не собирается? Не поэтому полез в евреи?
— Не похоже, Ерофей Ефремович. Для чего тогда квартира? И национальность не менял.
— Ладно, — кивнул первый секретарь. — Присмотри за ним. Аккуратно, не навязчиво. Если лечит рак, то желающих получить такого целителя будет воз и маленькая тележка. Ох, не нравится мне визит Лившица! Чтоб евреи упустили случай?
— Его и немцы к себе звали.
— Когда?
— Летом. Приезжал в Минск высокопоставленный сотрудник БНД Краус с паспортом на имя Шмидта. Мурашко исцелил ему сына от ДЦП. Краус в благодарность подарил ему автомобиль, ту самую иномарку. Приглашал в Германию.
— Вот же, суки! — выругался Балобанов. — Налетели как мухи на мед. Да еще москвичи мутят. Присмотри, Вениамин Григорьевич! Как заметишь, что вокруг целителя зашевелись, действуй сразу. Нам такой человек самим нужен.
— Понял! — кивнул председатель КГБ и встал из-за стола.

* * *

Человек, лежавший на кровати в большой комнате поместья в пригороде Нью-Йорка был стар и болен. Пергаментного цвета кожа плотно обтянула его лишенный волос череп, заострив черты лица, вследствие чего человек в кровати походил на мумию, иссохшую, но еще живую. Он не спал: лежал, глядя в потолок, весь во власти невеселых мыслей. До чего поганая штука жизнь! Ни деньги, ни могущество — все это у него было, не в состоянии остановить смерть, притаившуюся в изголовье. Нет, врачи старались. За деньги, которые он им платил, можно выпрыгнуть из кожи. В груди старика билось чужое сердце — уже четвертое по счету, заменен и ряд других органов, в частности, почки. Но настал час, когда лучшие врачи мира развели руками. Подавленный лекарствами иммунитет пропустил коварную болезнь. Рак с многочисленными метастазами. Оперировать бесполезно, да и не выдержит ее ослабленный организм. Остается тихо угасать. Но старик хотел жить и теперь мысленно проклинал всех подряд: рак, врачей, многочисленных наследников, которые как пираньи закружились у поместья в намерении посетить владельца и тем самым напомнить о себе. Старик приказал никого не пускать — только медиков и доверенных лиц. И вот сейчас кто-то из них постучал в дверь.
Старик протянул иссохшую руку и ткнул пальцем в кнопку селектора на приставном столике.
— Кто? — спросил хрипло.
— Это Патрик, сэр, — донеслось из динамика. — У меня добрые вести.
— Заходи, — разрешил старик и откинулся на подушку.
Дверь в комнату отворилась, и внутрь просочилась фигура в медицинском халате, шапочке и маске на лице. В другом облачении к владельцу поместья не заходили — требование врачей. Секретарь «мистера Пи» — так звали старика в определенных кругах, подошел к кровати и склонил голову.
— Добрый день, босс!
— Полагаешь, он добрый? — усмехнулся старик, обнажив вставные зубы. Белые словно снег, они выглядели чужеродно на лице пергаментного цвета.
— Кажется мы нашли человека, который в состоянии справиться с проблемой.
Секретарь, как другие люди в окружении «мистера Пи», избегал говорить «рак» и «болезнь» — босс этого не любил. Старик указал ему на стул у кровати. Патрик сел и продолжил:
— Выполняя ваше поручение, мы напрягли наши источники информации. Сведения шли потоком, но детальная проверка показала, что все так называемые целители в лучшем случае заблуждаются в оценке своих способностей, в худшем случае — мошенники. Но на днях из Израиля поступили интересные сведения. У руководителя специальной службы «Натив» генерала Лившица тяжело заболел сын. Неоперабельная злокачественная опухоль головного мозга. Врачи оказались бессильны. Две недели назад генерал неожиданно для всех улетел с сыном в Советский Союз. Пробыл три дня и вернулся со здоровым ребенком. Это подтвердило обследование, проведенное в израильской клинике. Опухоль исчезла.
— Ошибка исключена?
— Полностью, босс! Наш эксперт видел медицинские документы, включая рентгеновские снимки. Обошлось недешево, но результат того стоил.
«Мистер Пи» сделал жест, давая понять, что его не интересуют сведения о расходах.
— С генералом говорили? — спросил.
— Он отказался отвечать на наши вопросы.
— Неблагодарные скоты! — буркнул старик. — Позвони Саймону, передай просьбу заморозить очередной транш финансовой помощи Израилю.
Секретарь достал из кармана халата блокнот, извлек из внутреннего «паркер» и сделал пометку.
— Тем не менее, нам удалось проследить маршрут Лившица, — продолжил, примостив блокнот на колене. — Он летал в Минск.
— К кому?
— В этом городе практикует целитель. Его зовут Mu-rash-co, — секретарь выговорил имя по слогам. — Был известен как специалист в лечении детского церебрального паралича. Под него даже открыли отделение в одной из городских клиник. Исцелял детей. В лечении рака замечен не был, но это ни о чем не говорит. Церебральный паралич — тяжелейшая болезнь, которую считают неизлечимой, но Mu-rash-co справлялся. А другого целителя с такими способностями в Минске нет.
— С ним беседовали?
— Да, босс. Нашим людям удалось раздобыть номер его телефона. Этот Mu-rash-co хорошо говорит по-английски. Я звонил ему лично.
— Что сказал?
— Не могу повторить это, босс! — вздохнул секретарь. — Он был очень груб.
— Говори! — велел старик.
— Mu-rash-co заявил, что не подписывался исцелять дохлых американских миллиардеров. Извините, босс, но именно так сказал. Еще, что его помощь требуется больным детям, и он не собирается бросать их ради какого-то старика.
— Вы предлагали ему деньги?
— Разумеется, босс! Миллион долларов.
— Следовало десять. Ах, Патрик!
— Извините, босс, но у меня сложилось впечатление, что его не устроил бы и миллиард. Услыхав про деньги, он посоветовал мне засунуть их себе в задницу и бросил трубку.
— Коммунист, — хмыкнул старик и добавил задумчиво: — Он действительно что-то может. Только уверенный в себе человек ведет себя так, мошенник стал бы торговаться. Слушайте меня, Патрик! Через три дня, самое позднее — через неделю, я хочу видеть этого комми у себя.
— Это будет трудно, босс, — подобрался секретарь. — Добровольно не поедет, а похитить и вывезти человека из СССР — непростая задача.
— Я решал и более сложные, — коричнево-синие губы старика разошлись в подобие улыбки. — Свяжитесь с нашим резидентом в Москве, в Лэнгли вам сообщат координаты. Передайте Уэбстеру мою просьбу о содействии. Уильям мне должен — это я продавил его назначение в Сенате. Пообещайте резиденту, что по возращению в США его будет ждать теплое место в наблюдательном совете одной из моих компаний. Сообщите, что в расходах может не стесняться. Для начала переведите Лэнгли миллион, от которого отказался целитель. Будет мало — добавим.
— Может, лучше через Госдеп? — спросил секретарь.
— Там сидят болтуны, — скривился старик. — А еще трусы. Настоящие специалисты только в ЦРУ. Действуйте, Патрик!

* * *

К телефону в ординаторской меня позвали в разгар дня.
— Слушаю, — сказал я, сняв трубку.
— Здравствуйте, Михаил Иванович! — голос в наушнике был с характерным акцентом. — Меня зовут Яков. Приехал в Минск по поручению знакомого вам Лившица. Он просил кое-что передать.
На мгновение я задумался. На днях у меня состоялся разговор с Николаем Сергеевичем из КГБ. В этот раз он не стал вызывать меня в контору, сам приехал в клинику. Попросил провести по палатам, показать, как работаю с детьми, после чего вывел во двор и сообщил, кто на деле отец Арика.
— Вот же блядство! — выругался я. — Везет мне на шпионов!
— Представители специальных служб хорошо информированы, — улыбнулся он. — От чего лечили сына Лившица?
— Извините, но врачебная тайна, — съехал я.
— Что ж… — не стал настаивать он. — Информирую, что там, — он указал пальцем в небо, — принято решение присмотреть за вами. Но не в том смысле, о каком подумали. Уберечь от нежелательных контактов с иностранцами. Нам не нравится их интерес к вам. Кроме Лившица никто не обращался?
Он пытливо глянул на меня.
— Был звонок из США, — кивнул я. — Там какой-то миллиардер подыхает. Рак. Предлагали миллион долларов, если приеду и исцелю.
— Ну, а вы? — подобрался он.
— Послал нахер. Что я им — бог? Если предлагают миллион, то пациент скорее мертв, чем жив. Во-вторых, у меня дети. Вот счас брошу их и полечу в Америку!
— Благодарю! — он протянул мне руку и крепко пожал. — Вы настоящий патриот, Михаил Иванович. Сообщите, если позвонят снова.
И вот на тебе…
— Откуда звоните? — спросил я невидимого собеседника. — Из гостиничного номера?
— Из телефона-автомата, — сообщил он. — Вышел погулять, увидел будку и зашел.
Опытный…
— Значит, так, Яков, — сказал я. — Приезжайте в клинику к восемнадцати. Соберите небольшую передачку, будто прибыли навестить больного. Здесь вас встретят и проводят.
— Понял, — ответил он и отключился.
Почему я пошел на контакт? Ну, так любопытно же! Без десяти шесть я встал у окна клиники над центральным входом и принялся наблюдать. Где-то через пять минут напротив остановилась «Волга» с шашечками на борту, из нее выбрался коренастый мужчина в шляпе и пальто. В руке он держал авоську с мандаринами. Не оглядываясь, направился к входу. Тем временем рядом с не успевшей отъехать «волгой» притормозили белые «жигули». Из машины выскочили парни в темных куртках и подошли к такси. Один достал из внутреннего кармана красную книжечку и показал водителю. Ага, наружка, сейчас будут потрошить таксиста. Пасут Якова. Ну, так и Лившица пасли, видел. Хорошо, что не полезли в клинику.
Я спустился в холл. Гость был там и сейчас стоял, посматривая по сторонам. В глаза не бросается. В холле многолюдно — самое время посещения больных, вокруг шум и гам. Изображая целеустремленность, я обошел Якова по дуге, затем приблизился сзади, произнес вполголоса: «Идите за мной!» и направился к лестнице. Он послушно устремился следом. По лестнице поднимались и другие посетители, так что в глаза мы не бросались. Я отвел его в пустую палату и указал на койку:
— Присаживайтесь! Извините за спартанские условия, но здесь, по крайней мере, не подслушают.
Он кивнул, положил авоську на койку. После чего снял шляпу, расстегнул пальто и сел. Я взял стул и устроился напротив. При телефонном разговоре голос собеседника показался мне знакомым. Теперь же я узнал гостя. Передо мной сидела будущая звезда русскоязычного Ютуба, знаменитый эксперт в области политики и военного дела, желанный гость российских телевизионных каналов. Более молодой, конечно, но вполне узнаваемый. Надо же! Какие люди!
— Разрешите представлюсь… — начал он.
— Не нужно, — перебил я. — Яков Казаков, руководитель отдела специальной службы «Натив», член израильской делегации, работающей в Москве. Занимаетесь репатриацией евреев в «Землю обетованную». Хорошо работаете, к слову. В этом году число мигрантов в Израиль побьет все рекорды.
— Вам рассказали обо мне? — поднял он бровь. — Кто?
— Никто, — усмехнулся я. Вот люблю похулиганить! — Я немножко прорицатель. Вам не говорили?
— Я не верю в прорицателей, — покрутил он головой. — Как и в бога.
— Тогда почему здесь? — улыбнулся я.
— Меня просили передать вам…
Он вытащил из кармана и положил на тумбочку плотный сверток в оберточной бумаге.
— Что это?
— Деньги. Тридцать тысяч долларов.
— Лившиц расплатился со мной.
— Это от израильского правительства.
— За что?
— Информация, сообщенная вами, подтвердилась. Найдена мастерская, где изготавливали бомбы для смертников. Эти… «пояса шахидов». Все, как вы сказали: взрывчатка и гайки для усиления поражающего эффекта. По ним, собственно, и нашли. Когда безработный араб покупает в магазине ящик гаек одинакового диаметра… Вы спасли десятки, если не сотни жизней наших граждан. Это в благодарность, — он придвинул мне пакет.
— Не возьму.
— Почему? — удивился он.
— Одно дело взять плату за исцеление, другое — от спецслужбы иностранного государства. Так что заберите. Кстати, Яков. Почему прислали вас? Это ведь компетенция Моссада?
— У Моссада нет агентов в СССР, — вздохнул он. — Да и не было. Это направление его не интересовало. Попросили меня.
— Тем более, что вы плотно взаимодействуете, — кивнул я.
— У меня такое впечатление, что разговариваю с коллегой, — буркнул он. — Кто вы, Михаил?
— Целитель, — улыбнулся я. — И немножко прорицатель. Правда, в последнее вы не верите.
А еще ТАМ я прочел твою книгу. Любопытные мемуары: откровенные, с резкими оценками. Ну, так характер у человека: говорит без обиняков, чем и симпатичен. А еще славен точными прогнозами. В августе 2020 года абсолютно верно предсказал, чем кончится заваруха в Беларуси, и последующую реакцию Запада.
Яков взял пакет и спрятал его в карман.
— Меня просили кое-что у вас спросить. Жаль, что отказываетесь сотрудничать, — сказал, вздохнув.
— Почему? — улыбнулся я. — Спрашивайте.
— Вы серьезно? — удивился он.
— Более чем. Объясню мотив. Я ненавижу терроризм в любом его проявлении. И неважно, под какими знаменами он выступает. Этих гнид нужно давить безжалостно, желательно — в зародыше. Здесь вы можете рассчитывать на мою помощь. И второе: Израиль не враждебное СССР государство. Да, сейчас, пользуясь моментом, вы вывозите наших граждан, что плохо для страны. Но, с другой стороны, коммунисты сами в этом виноваты. Не следовало устраивать антисемитские истерики, обижая людей. Во время учебы в Москве мне рассказали историю. Молодой еврей захотел стать моряком-подводником. Подал документы в училище. Их не приняли с мотивацией — не та национальность. А его отец, между прочим, фронтовик, член партии. Воевал, награжден орденами и медалями. Он возмутился и пошел по инстанциям. Ничего не добился. Сдал партийный билет и с семьей перебрался в Израиль. Ну, и кто в этом виноват? Нынешнее руководство СССР деградировало окончательно, вследствие чего главой государства стало такое ничтожество, как Горбачев. Он приведет страну к краху.
— Вы не боитесь это говорить? — поднял он бровь.
— Вот еще! — хмыкнул я. — Было бы кого.
— Вы странный, — сказал он. — Не похожи на советского человека. Есть в вас какая-то внутренняя свобода.
— Уж какой есть, — увильнул от темы. — Что вам поручили спросить?
— Все, что знаете о террористах.
— Ну, подробностей, вроде «поясов шахидов», более не сообщу — не прозревается. Но могу рассказать, что ждет Израиль в ближайшие годы.
— Говорите! — подобрался он.
— Сейчас в руководстве вашей страны обсуждается идея создания Палестинской автономии. Тем более, что ООП и ее руководитель Ясир Арафат отказались от лозунга уничтожения Израиля. Многим это кажется привлекательным. Почему бы двум народам не жить мирно по соседству? Говорю сразу: ничего путного не выйдет.
— Почему?
— Потому что не устроит ваших врагов. Уж они-то от желания уничтожить Израиль не откажутся. Будут подзуживать палестинцев, проводя среди них антиизраильскую пропаганду и накачивая деньгами. Это раз. И теперь два. Палестинскую автономию неизбежно возглавит Арафат и его присные. Террористы они хорошие, а вот менеджеры никакие. Ничего путного для развития своих территорий не сделают. Выделяемые для этого деньги тупо разворуют. Недовольным палестинцам объяснят, что виновато руководство Израиля. Кстати, не беспочвенно. Дров вы тоже наломаете. То будете сгонять евреев с земель, чтобы отдать их палестинцам, то забирать их обратно, уже выселяя арабов. Кончится тем, что в секторе Газа на выборах победит ХАМАС. А уж он возьмется за Израиль не по-детски. Вам придется отгородиться от них капитальной стеной, но террористы будут пулять через нее ракетами.
— Ракеты? — уцепился он. — Кто поставит их палестинцам?
— Никто. Примитивную ракету можно соорудить в мастерской. Отрезок стальной трубы, пороховой двигатель, боеголовка… Как оружие в целом барахло, но, если выпустить массово по городу, жертвы соберет. Газа превратится в террористический анклав, который на долгие годы станет занозой в заднице Израиля. Если спросите, как этого избежать, мой ответ: не знаю. Думайте сами. Если вас утешит, все сказанное мной, произойдет не скоро, лет через десять-пятнадцать, за исключением одного. Палестинская автономия появится через четыре года. Время есть. У меня все.
— Благодарю! — он встал и протянул мне руку. Я ее пожал. — Вот что, Михаил. Не хотите брать деньги, есть другое предложение — израильский паспорт. Вы, как сын еврея, имеете на него право. Мы знаем: у вас были неприятности с милицией. Если станут наседать, приезжайте в Москву. Мы работаем в посольстве Израиля, вход туда свободный, советские власти не мешают. Спросите меня. Паспорт получите в тот же день. После чего сядете в самолет и улетите в любую выбранную вами страну. Захотите в Израиль — милости прошу. Пакет абсорции гарантирую. Хотя вам он вряд ли пригодится. Деньги, от которых вы отказались, будут ждать на счету в банке. Гарантирую и другие выплаты.
Он улыбнулся.
— Подумаю, — пообещал я.
Он надел шляпу и взялся за авоську.
— Фрукты оставьте, — поспешил я. — Не то ребята из КГБ, которые ждут снаружи, не поймут.
— Совсем о них забыл, — усмехнулся он. — Вы мне тут столько наговорили. До встречи, Михаил!
Он повернулся и вышел.

Глава 16

В ноябре мы с Викой стали мужем и женой. Шумного торжества устраивать не стали — чай не дети, да и брак не первый. Собрались с друзьями в ресторане. Был еще Терещенко с супругой, врачи и медсестры отделения, ну, и семья Комариков. Посидели, выпили, потанцевали. Получилось по-домашнему душевно. Сестра Вики положила глаз на исцеленного мной Витю: танцевала с ним, села рядом — словом, охмуряла. Виктор, вроде, дрогнул: улыбался Лене и ухаживал за ней за столом.
— Пролетела твоя подруга! — подмигнул я Вике, указав на парочку. — Как ее зовут? Лариса? Упустила жениха. Молодежь подметки рвет. Поведет Лена Витю в ЗАГС.
— Вот мерзавка! — возмутилась супруга. — Он же старше ее лет на десять!
— На четырнадцать, — уточнил я. — Но зато ведущий инженер-конструктор с квартирой.
— У нее своя есть!
— Две лучше, чем одна…
С Лены началось переселение Комариков в Минск. Для начала Вика прописала сестру в своей однушке, после чего выписалась сама. Жилищно-строительный кооператив принял Лену в свои члены — а куда б он делся? Перед этим мы погасили ссуду за квартиру, чтоб не напрягать студентку выплатами. Коммуналку она потянет — всего пять рублей в месяц. Следующим этапом стал обмен жилья старших Комариков. Тесть поначалу не хотел, упирался, не желая покидать дом, который строил. Вика подключила мать. Услыхав, что дочь ждет ребенка, та насела на супруга, и тесть сдался. Стремление быть ближе к внуку или внучке победило. Скажете, нелегко обменять частный дом в Барановичах на квартиру в Минске? Как два пальца об асфальт. Зависит от размера доплаты. Всем звонившим по объявлению я говорил: «Двадцать тысяч». А что? Мой дневной заработок в нынешних обстоятельствах, для остальных — огромная сумма. На другом конце провода начиналось радостное шевеление: люди загорались желанием меняться. Мы даже выбирали. Остановились на двухкомнатной квартире в микрорайоне Восток. Метро сюда уже протянули, ехать к площади Победы всего ничего. Считай, рядом. Сейчас тесть и теща ждали утверждения обмена исполкомами. Увы, не быстрая процедура.
Наша новая квартира родителей впечатлила. Походили по комнатам, поахали, выпили чая на кухне. Вика не сказала родителям про мое усыновление. Выдали другую версию. Хозяин уехал в Израиль, а квартиру исполком отдал мне за заслуги перед Родиной. Мебель и другое имущество у Гальпера купили. Познакомили родителей с домработницей. Теще не понравилось, что в квартире хозяйничает чужая женщина, но Вика ее убедила.
Мы с супругой перебрались на съемную квартиру, так как в нашей начался ремонт. Оставаться жить в однушке с Ленкой — чересчур. Сняли в доме рядом со своим. Две комнаты с мебелью и набором бытовой техники обошлись в тысячу рублей за месяц. Хозяин улыбался, получив их. Наивный. Помню, как в начале девяностых знакомые продали кирпичный дом в райцентре за 15 тысяч и радовались. Недолго…
С деньгами у меня засада. На счету кооператива их полно, через год-два сгорят. Сумма все растет, и это бесит. Мы помогаем детским домам, ввели праздничные выплаты персоналу клиники — первую выдали к 7 ноября. И немаленькую: 200 рублей врачу, 150 — медсестре, по сотне — всем остальным. Дополнительно заказали в торге, оплатили и раздали продовольственные наборы: неизменная курица с лапами, колбаса, конфеты, чай и бутылка водки. Женщинам — вино. Для курильщиков дополнительно 10 пачек сигарет. Мой рейтинг в клинике пробил потолок, а вот счет в банке не похудел. В своем времени я купил бы клинике реанимационный автомобиль или просто «скорую помощь», но в СССР это невозможно — все по фондам и разнарядкам. Просто взять «волгу» на вторичке и передать — геморрой, замучаешься оформлять. Нужно ставить на баланс, выбивать должности для водителей и лимиты на бензин и ГСМ. Мягко говоря, не просто. Я плюнул и поручил бухгалтеру кооператива нанять «бомбил» с автомобилями. Они стали возить врачей и больных, получая за это 100 рублей в день. Невиданная зарплата для СССР, но для нас — семечки.
Была мысль прекратить брать деньги с пациентов с ДЦП (онкологию я исцелял бесплатно), но бухгалтер отговорила.
— Даже те, кому предлагаем не платить, отказываются, — сообщила. — Думают, что даром не исцелят, а вот за деньги — постараются. Не надо, Михаил.
Вот такой выверт советской психологии. Ну, не надо, так не надо. Что еще? Николаю Сергеевичу о визите Якова рассказывать я не стал. Переполошатся и приставят наружку. Не хочу ходить под конвоем. Это стало ошибкой, которая обошлась мне дорого…

* * *

Прочитав расшифрованную телеграмму из Лэнгли, Даунинг отложил ее в сторону и задумался. Необычное поручение, да еще срочное. Вывезти человека из СССР (на языке разведчиков — «эвакуировать») — сложная задача, а тут вдобавок без согласия объекта. При других обстоятельствах резидент ЦРУ в Москве от такого задания отказался бы. Разумеется, не сходу: потянул бы время, а затем сослался на трудности. В этот раз не выходило: шифровку подписал лично директор ЦРУ. Приказ не оспоришь, да и не хотелось. В случае успеха резиденту полагался пряник, да еще сладкий — место в наблюдательном совете одной из корпораций «мистера Пи». Сокровенная мечта американского чиновника. До конца дней можно жить в довольстве, ничего не делая. Так что предстояло думать.
Участие в эвакуации сотрудников резидентуры Даунинг исключил сразу. Они все известны КГБ. Стоит выйти за ворота, как на хвост садится наружка. Профессионалы в КГБ отменные, избавиться от слежки трудно. А для дела нужны несколько человек, минимум трое. Нужно привлекать русскую агентуру. Только вот кого? 80-е для московской резидентуры стали чередой громких провалов. КГБ задерживало как разведчиков, так и их агентов. Дипломатические скандалы, заявления ТАСС, принудительная высылка из страны… Нет, агенты оставались, но не каждому поручишь похищение человека. Это вам не сведения добыть… Мысленно перебирая в памяти кандидатуры, Даунинг, наконец, остановился на одной. «Инициативник», завербован год назад. Сам вышел на ЦРУ. Бывший офицер Советской Армии, осужденный за растрату и хищения. Оперативный псевдоним «Клим». Жаден, но умен: воровал долго и попался случайно. Получил солидный срок. По отбытию наказания, предложил свои услуги ЦРУ — выложил все, что знал об армии. Интереса это не составило — слишком много времени прошло со времени ареста Клима. А к новейшим данным агент доступа не имел. Ему дали денег и велели ждать: понадобится — свяжутся. И вот этот час настал.
День ушел на подготовку встречи. Уже наработанная схема растаскивания русской наружки позволила резиденту выбраться в город без хвоста. Там он позвонил по телефону-автомату, и назначил агенту встречу. Рисковал, конечно, но сотрудникам такое поручить нельзя. Ни к чему им знать о приказе из Лэнгли. Место в наблюдательном совете не делится.
Клим прибыл через час. Это время Даунинг провел, бродя по аллеям парка Горького. Проверялся. Слежки не было. Будний день, посетителей немного, замаскировать наблюдение трудно. В назначенное время они встретились с агентом у центрального входа в парк. Резидент сначала убедился, что за Климом не следят, лишь затем подошел сзади.
— Здравствуйте, Клим, — сказал в спину. — Идите прямо и не оборачивайтесь.
Агент вздрогнул, но потом оправился и зашагал вперед. Так они дошли до пивной, полупустой в это время, где взяли по кружке «жигулевского» и тарелке вареных креветок. Отошли к столику-стойке в углу. Там, в промежутке между извлечением нежного мяса из панцирей и глотками пива, Даунинг рассказал о задании, подробно объяснив, как найти нужный объект.
— Справитесь? — спросил, вытерев ладони носовым платком.
— Да, — кивнул Ким. — Но понадобятся люди и деньги.
— Деньги — вот, — Даунинг передал ему под столешницей завернутый в газету пакет. — Пятьдесят тысяч рублей. Людей ищите сами. Есть такие на примете?
— Да, — ответил агент, у которого при словах «пятьдесят тысяч» засверкали глаза. — Пара человек. На одной киче чалились. За червонец мать родную зарежут.
— Резать никого не надо! — сморщился резидент. — Объект должен прибыть в Таллин живым и здоровым. Действовать предлагаю так. В Минск отправитесь поездом. Там купите по доверенности автомобиль. Времени ставить его на учет нет. Забираете объект и привозите в Таллин, где сдаете с рук на руки. Дальше им займутся другие.
— А я? — насупился агент. — Вы обещали переправить меня в США.
— Обещал — сделаю, — успокоил Даунинг. — Все решим в Таллине. Вы с объектом сядете на паром и отправитесь в Хельсинки. Будете изображать иностранных туристов.
— А он не воспротивится? — засомневался Клим.
— В Таллине объекту вколют препарат, обеспечивающий невменяемое состояние. Выглядеть будет как хорошо выпивший человек. Обычное состояние финских туристов, кстати, — Даунинг усмехнулся. — Да и вы должны выглядеть аналогично. Иначе зададут вопрос на финском, а вы его не знаете. Нужные паспорта получите в Таллине. Как прибудете туда, позвоните из телефона-автомата по этому номеру, — он продиктовал цифры. — Запомнили? Повторите!
Клим послушно продолбил.
— Хорошо! — кивнул резидент. — А сейчас расходимся. Забирайте кружки и идите за пивом. Я выйду будто в туалет.
Так и расстались. В посольство Даунинг прибыл в отличном настроении. Если Клим справится с заданием, остальное — дело техники. Двое пьяных финнов отправятся в Хельсинки по чужим паспортам, их настоящие хозяева объявятся через день. КГБ все поймет, только будет поздно. Главное, чтобы не подвел сотрудник резидентуры в Хельсинки. Он приедет в Таллин с группой финнов, выдавая себя за одного из них. Заодно присмотрит за объектом на пароме. Жаль, что сгорит канал, но в Лэнгли так решили. Видимо, ценный объект…

* * *

«Знания — сила». Этот афоризм, приписываемый Фрэнсису Бэкону, был популярен в СССР, потому что работал. А вот я его, к своему стыду, забыл. Визит лондонского буржуя заставил вспомнить. Я не стал читать книги по эзотерике: где их взять в СССР? Может, где в спецхранах или закрытых для рядовых читателей отделах библиотек имеются, только получи к ним доступ! Даже затевать глупо. Я насел на медицину: читал справочники, монографии, другую специальную литературу. Продираясь сквозь частокол терминов, постигал особенность функционирования органов человека. Не скажу, что сильно обогатился — все-таки многого здесь еще не знают, но свой уровень расширил и углубил, говоря словами меченого генсека. А еще много тренировался, наблюдая за аурами людей. Научился видеть их на расстоянии и с закрытыми глазами, даже через стены. Не отчетливо, конечно, но различал. Например, подходя к своей квартире, уже знал, что внутри Вика или Степанида — ауры у них разные. Рядом с ними порой замечал чужие — строители, делающие ремонт. Интересно, блин! Я усиленно тренировал навык, на открытом воздухе наловчился видеть ауры за полсотни шагов даже в полной темноте.
В тот день ровно в семь я вышел на утреннюю пробежку. Вика мне компанию не составила — токсикоз. Не сказать, чтоб сильный, но занятию физкультурой мешает. Я не стал будить жену. Осторожно выбрался из-под одеяла и покинул спальню. Совершив утренний туалет, натянул спортивный костюм и кроссовки. Мягко щелкнул дверной замок квартиры. Ключи с собой брать не стал — у меня час занятий, к возвращению проснется Вика. Позвоню — откроет.
Сбежав по ступенькам лестницы, выбрался из подъезда и поежился. Холодно, ноябрь на дворе. Хорошо, что надел шапочку и перчатки. Ничего, пробегусь — согреюсь. Я затрусил к выходу из двора. Организм после сна не следует нагружать резко, пусть втягивается постепенно. Аксиома.
Мне никто не встретился во дворе и на улице. Выходной день, люди спят. И на Ленинском проспекте, к которому вела улица, не заметно машин. Зато, подбежав к входу в парк Горького, увидел «волгу». Старый ГАЗ-21 темного цвета, вроде, зеленого. В тусклом свете фонарей точно не разглядеть. Возле «волги» стояли и курили двое мужчин. Третий сидел в салоне. Их ауры я заметил издалека, а, подбежав, рассмотрел незнакомцев. Один коренастый, с заметным брюшком, второй жилистый и худой. Увидав меня, мужчины оживились.
— Товарищ! — окликнул коренастый. — Можно вас на минуту?
— В чем дело? — спросил я, останавливаясь.
— Заблудились, — коренастый развел руками. — Сами мы не здешние, из Москвы. Где тут улица Красноармейская, не подскажете?
— Рядом, — улыбнулся я. — Поезжайте так по Фрунзе, когда парк кончится, повернете направо на Первомайскую. Следуйте вдоль трамвайных путей. Миновав мост через Свислочь, попадете на Красноармейскую.
Показывая дорогу коренастому, я упустил из поля зрения худого. Видел только его ауру. Внезапно она дернулась, как бы смазалась. В следующий миг на голову обрушился удар и все исчезло…
В детстве я боялся быть похороненным заживо. Среди нас, мальчишек, ходили рассказы о подобных случаях. Дескать, отнесли гроб на кладбище, закопали, назавтра пришли на могилку, а из-под земли — стон и призывы о помощи. Дети любят жуткие истории. Я боялся, что очнусь в гробу под землей — в полной темноте, задыхаясь от нехватки воздуха. Почему должен оказаться там, в голову почему-то не приходило.
И вот теперь детский страх стал реальностью. Я пришел в себя в полной темноте, запертым в каком-то сундуке. Руки за спиной связаны, рот замотан тряпкой, пахнущей машинным маслом. Где я, и почему тут оказался? Накатил приступ паники: сейчас меня закопают, и никто не узнает, где могилка моя. Подстегнув волю, я прогнал эти мысли и включил внутреннее зрение. Так, позади наблюдаются три ауры — те самые, что видел у входа в парк. Судя по расположению фигур, мы в автомобиле, более того, куда-то едем. Пол подо мной подскакивал, а под ним тарахтела выхлопная труба. Отсюда вывод: меня оглушили, связали и сунули в багажник. Спрашивается, зачем? Из-за денег? Очень вероятно. То, что я богат, знают многие. Криминал решил пощипать разжиревшего целителя? Почему решил, что это уголовники? У худого руки были в татуировках — разглядел у парка. Там фонарь горит. Да и рожа выдавала — тюрьма накладывает отпечаток. Резко действуют — пойти на похищение… С другой стороны, а чего ждать от урок? У них извилин в голове немного, да и те разъедены водкой. Если я прав, то ситуация хреновая. Вывезут в лес, привяжут к дереву и начнут пытать. Или заставят копать себе могилу. Дальше варианты. Напиши записку жене, чтоб заплатила. Этот самое худшее, потому что домой не вернусь — прикопают в лесу. Второй — расписка, подтверждающая долг. Пригрозят убить, если не отдашь. Этот вариант лучше. Позвоню Николаю Сергеевичу в КГБ, тот поставит на уши милицию, и вымогатели отправятся в колонию.
Внезапно нахлынула злость. Что я тут печалюсь, прикидывая варианты, собираясь договариваться. С кем, с бандитами? Экстрасенс я или кто? Лондонский буржуй рассказывал, как убивал людей. С моим даром это раз плюнуть. Загустить кровь в вене перед сердцем или в мозгу, создав тромб. Инфаркт и инсульт — и песец котенку. Как же так — убить человека, скажете вы. Ну, тогда встречный вопрос: где здесь люди? Эти вот, за спиной? Где вы видели там людей? Позвоночные прямоходящие. Польза от них обществу — как от глистов в кишечнике или от эхинококка в печени. Паразиты. Избавляться от них нужно также радикально. Счас на меня набросятся правозащитники. Как же так? А принципы гуманизма? Расскажу про них. Еще ТАМ прочел в интернете историю. Пьяный отморозок сел за руль и сбил насмерть двух детей. Получил семь лет — максимальное наказание по этой статье. Отсидел пять, вышел по УДО, выпил, сел в машину и задавил еще двух ребятишек. Получил восемь лет. Сколько еще детей убьет, отсидев этот срок? Где-нибудь в Саудовской Аравии уже после первого преступления его бы вывели на площадь, поставили на колени и смахнули саблей голову с пропитыми мозгами. Жестоко? Зато справедливо.
Я потянулся к ауре ближайшего негодяя, рассмотрел артерию в головном мозге. В ней струился алый поток. Загустить… Стоп! Ну, убью я их прямо в «волге», а потом? Хорошо, если автомобиль встанет, а ну как кувыркнется в кювет? Со мной в багажнике… Даже если остановится, то кто выпустит меня наружу? Милиция? Она-то непременно прилетит. Обнаружен автомобиль с мертвыми уголовниками! В багажнике — живой целитель, исходящий злобой к похитителям. Два и два сложит даже школьник. В суд дело не пойдет, но из камеры меня не выпустят. Никому в стране не нужен человек, способный убивать без видимого воздействия, да еще на расстоянии. Эдак он и до генерального секретаря доберется. Вариант: предложат поучаствовать в секретных операциях. Только шлепнут все равно: это как держать под рукой кобру. Неизвестно, кого и когда укусит.
Я подумал, повернулся на спину и стал колотить ногами в крышку багажника. Благо их не связали. Бам, бам, бам! «Волга» ускорилась, а затем свернула и запрыгала на колдобинах. Ага, лес или проселок. Я прекратил бить в крышку. Через несколько минут автомобиль встал, захлопали дверцы. Скрипнув, откинулась кверху крышка багажника. Темноту сменили сумерки, и на фоне светлеющего неба проявились две фигуры.
— Ты чего буянишь, экстрасенс? — промолвила одна, и я узнал голос коренастого.
— Счас я ему! — произнес второй и замахнулся.
Я протестующе замычал.
— Погоди, Щавлик! — остановил его пузан. — Пусть скажет.
Он наклонился и сорвал тряпку, закрывавшую мне рот.
— В туалет хочу, — поспешил я, глотнув воздуха. — По большому.
— Пусть в штаны валит! — хохотнул Щавлик.
— А мы будем нюхать? — не согласился пузан. — Нам день ехать. Помоги достать.
Четыре руки вытащили меня из багажника и поставили у «волги».
— Руки развяжите, — попросил я.
— Это зачем? — буркнул коренастый.
— Штаны вы будете снимать? И держать меня, пока буду оправляться? Задницу подотрете?
Несмотря на сумерки, разглядел, как скривился Щавлик.
— Ладно, экстрасенс, — кивнул коренастый. — Но гляди. Вздумаешь бежать — догоним и добавим. Щавлик глушит чулком с песком. Хлоп — и без сознания. Да еще ноги свяжем, чтоб не трепыхался. Пролежишь в багажнике всю дорогу. Будешь хорошо себя вести — поедешь как человек в салоне.
— Что вам от меня нужно? — не удержался я от вопроса.
— Ничего плохого, — буркнул он. — Будешь жить как король. За границей, а не в этом совке, — он сплюнул. — Так что не дергайся и веди себя смирно. Щавлик, кликни Кащея, пусть присмотрит. Повернись, экстрасенс!
Я подчинился. За веревку, стягивающую запястья, несколько раз дернули, и руки освободились. Я опустил их к ногам. Так, что сейчас? Мочить? Быстро не получится. Пока буду заниматься одним, другие сообразят…
— Топай! — приказал появившийся у багажника костлявый уголовник, действительно похожий на Кащея Бессмертного. Он указал на кусты. — И попробуй только сдернуть! Картечь догонит.
Он продемонстрировал обрез охотничьего ружья. Вот же сука! Я послушно зашагал в указанном направлении. Зайдя за кусты, стянул штаны вместе с трусами и присел. Кащей хмыкнул и отвернулся. Западло смотреть зэку на такое. Понятия у них, сволочей. На самих пробы ставить негде, а тут морщатся. Вот с тебя и начнем.
Я сосредоточился. Загущать кровь в сосудах Кащея не стал, просто пережал ему гортань. Уголовник выронил обрез и схватился за горло. Пошатнулся и рухнул на землю. Я вскочил, подтянул штаны и подобрал обрез. Так… Сделан из курковой двустволки, похоже двенадцатого калибра. Из такого в 1993 году застрелили моего друга. Банда ворвалась в квартиру рано утром — друг открыл спросонок. Получил заряд картечи в грудь и хрипел простреленными легкими, умирая на полу в прихожей. Это рассказала мне его жена. Ее не стали убивать — заперли в ванной, где она тряслась от ужаса, пока грабители обносили квартиру…
Я сдвинул рычаг и переломил стволы. Заряжена. Подцепил кончиками пальцев один из патронов, вытащил и разглядел. Снаряжен. Кащей говорил о картечи. Очень хорошо.
Уголовник тем временем уже сипел. Я убрал нажим на гортань, он тяжело задышал и заворочался.
— Сейчас встанешь и пойдешь к машине, — велел я, показав ему обрез. Для убедительности взвел курки. — Идти тихо. Закричишь или побежишь — картечь догонит.
— С-сука! — прошипел он, встав на четвереньки.
— Говорить не разрешали!
Я пнул его в бок. Он повалился на землю и скрючился.
— Встал и пошел!
Он поднялся и побрел к машине. Я пристроился за его спиной, время от времени тыча в нее стволами. Так и дошли. Коренастый с Щавликом топтались у багажника. Наше появление встретили с удивленными лицами. Солнце уже начало разгонять сумерки, так что я отчетливо разглядел. «Это с чего пленник позади?» — читалось на рожах уголовников.
Опомниться им я не дал, изо всех сил толкнув Кащея в спину. Он пробежал пару шагов, не удержался и упал к ногам дружков.
— Руки вверх!
От неожиданности они среагировали не сразу.
— Вверх сказал! Только дернитесь! Обрез заряжен, проверил.
Щавлик с коренастым обменялись взглядами и вытянули к небу грабки.
— Вот так. А теперь сели и раздвинули ноги. Этому тоже помогите, — я указал стволами на Кащея.
Не прошло минуты, как все трое сидели, привалившись спинами к бамперу. Руки задраны к небу.
— Ты чего будешь делать, экстрасенс? — проблеял коренастый. — Предлагаю разойтись краями. Ты пойдешь своей дорогой, мы — своей.
Это ты легко хочешь отделаться…
— Ну, а выпить на прощанье? — улыбнулся я. — Водка есть?
— В сумке там, — он указал большим пальцем на багажник.
Ага, помню, что-то позвякивало в движении.
— Доставай! Только аккуратно — ты у меня на прицеле.
Коренастый встал, открыл багажник, извлек из нее сумку и поставил на землю. Звякнуло стекло.
— Раздай каждому по бутылке.
Он послушно выполнил приказ, после чего сам с бутылкой в руке примостился рядом с подельником.
— Пейте!
— Вот так, без закуски? — буркнул Щавлик.
— Свинцовая устроит? — я продемонстрировал обрез.
Он тут же смолк, сорвал пробку и присосался к горлышку. Его примеру последовали остальные. Если Кащей и Щавлик пили водку ловко, быстро осушив свои емкости, то коренастый морщился и давился. Но осилил.
— Что теперь? — спросил, отбросив бутылку.
— Подождем, — ответил я.
— Решил нас напоить? Чтобы не догнали? Мы и так…
Язык у него начал заплетаться.
— Кто велел меня похитить? — спросил я. — Для чего? Говори!
— Американец, — с трудом выговорил он. — Шпион ихний. Денег дал. Из Таллина тебя переправили бы в Финляндию. Зря ты…
Он не договорил.
— С-сука! — Кащей с размаху саданул его пустой бутылкой по голове. — Под шестьдесят четвертую подвел!
Коренастый повалился на бок и затих. Аура вокруг его головы начала бледнеть. Готов? Нет, вроде.
— Сел! — рявкнул я, направив на Кащея обрез. — Счас накормлю картечью!
Он подчинился.
— Мало выпили? Добавьте!
Кащей достал из сумки две бутылки, и они осушили их на пару со Щавликом. Чуток посидели и повалились набок. Литр водки без закуси — это много даже для здорового мужика. А у них здоровье откуда? Тюрьма его не добавляет. Я скользнул внутренним зрением в грудь Кащея. Сердце уголовника трепетало. Ну, так нагрузка какова! Пожалеем бедное. Загустить кровь… Сердце дернулось и остановилось. Отдыхай! Тоже самое проделал и со Щавликом. Коренастому устроил инсульт, а то еще выживет. Аккуратно положил обрез рядом с рукой мертвого Кащея. Что ж, пора… Спохватился в последний миг — мне в Минск возвращаться. Обшарил карманы коренастого. Нашел кошелек, вытащил из него пару банкнот, сунул их в карман. Кошелек пристроил обратно. Заниматься этим в перчатках было неудобно, но снимать их не стал. Понятно, почему?
Выбравшись из леса, я затрусил по обочине к Минску. Обычное дело: спортсмен на тренировке. Отъехали мы не недалеко: город виднелся вдалеке, упираясь крышами многоэтажных домов в серое небо. Но бежать долго, Вика станет волноваться, нужен транспорт. Я трусил, оглядываясь на звук моторов. Мимо проезжали грузовики. Останавливать их не стал, как и дряхлый «пазик» с рабочими, проскрипевший мимо. Уголовный розыск в первую очередь начнет со служебного транспорта. Почему? Проще отыскать. Позвонил по автопаркам, выяснил, кто из водителей в нужное время проезжал по трассе и пошел допрашивать. Мне нужен частник, его-то сразу не разыщешь. Если вообще найдешь.
Наконец нужная машина показалась в отдалении. «Жигули», «четверка». Я остановился, извлек из кармана червонец и вытянул руку с ним к дороге. Водитель разглядел. Скрипнули тормоза, и «четверка» остановилась.
— Друг, подбрось в Минск! — попросил я, открывая дверь и протягивая водителю червонец. — Выбежал на тренировку, но не рассчитал силы.
— Садись! — кивнул он, забирая деньги.
— Куда едете? — поинтересовался я, пристраиваясь на пассажирском сиденье. Тесная машина «жигули»! Это вам не «ауди».
— На Комаровку, — ответил он, глядя в ветровое стекло. — Сало продавать везу. Сам солил.
Хм! А говорит-то с акцентом.
— Издалека будете?
— Из Литвы.
Очень хорошо. Там и вовсе не найдут.
— А с чего в Минск везете?
— У нас столько не дадут — продавцов много.
— И почем просите?
— Двадцать пять рублей за килограмм.
Я присвистнул.
— За день разберут, — усмехнулся он. — Нет у вас такого. Я травки при засолке добавляю, но какие, не скажу. Запах чуешь?
Я принюхался. В салоне вправду пахло одуряюще вкусно. Желудок предательски заурчал.
— Эх, купил бы, только денег нет. На пробежку вышел.
— Поменяю на кроссовки, — предложил он. — У тебя какой размер?
— Сорок четыре.
— Подойдет, — кивнул он. — Три килограмма.
— Да ты что? — возмутился я. — Они новые почти!
— Зато ношеные, — возразил литовец. — Ладно, четыре.
— Шесть!
Торговался я для виду. От кроссовок нужно избавляться — натоптал у «волги». Милиция первым делом возьмется за следы. Найдет самый четкий отпечаток и зальет гипсом. Железобетонная улика. Литовца мне сам Бог прислал. Увезет к себе кроссы — и хрен его найдешь. Только уступить дешево нельзя — заподозрит неладное. К импортным вещам здесь отношение трепетное.
Сторговались возле самой Комаровки. Я получил завернутый в оберточную бумагу увесистый шмат сала и растоптанные рабочие ботинки — не в носках же домой идти. Ботинки относились к категории «говнодавы», причем означенную субстанцию топтали лет десять. В отместку я стребовал с литовца пятачок на метро.
Дверь мне открыла недовольная Вика.
— Ты где был? — набросилась с порога. — Что это за ботинки? Где кроссовки?
— Махнул, не глядя, — объяснил, вручая ей тяжелый пакет. — Это сало эксклюзивного литовского засола. С травами. Отнеси на кухню, а я в душ. Весь продрог!
Скинув говнодавы, я отправился в ванную. Там, стоя под горячими струями, еще раз прокрутил в голове случившееся. Правильно ли я поступил? Может, стоило оставить уголовников в живых? Ага! Они б прочухались и вернулись, да еще б действовали жестче. Могли похитить не меня, а беременную Вику. Следовало сдать их милиции? Еще чего! Я же им обрезом угрожал, и они о том бы рассказали. Да еще бы заявили, что оружие не их. Дескать, завернули в кустики, а тут тип с обрезом. Издевался, приказал водку пить. Зэки не такое сочинят. Мои показания против их троих… Не хочу сидеть в СИЗО. Нет уж! Замочил — и правильно сделал.
В прошлой жизни мне не довелось убивать людей — обошла чаша сия. Здесь же начал. Сожалею ли о том? Да нисколько! Может, зачерствел, насмотревшись на страдания пациентов, может, от того, что убитые не заслуживали сочувствия. Вот только на душе гадостно. Будто раздавил прямо на себе насосавшихся клопов, и от них брызнуло кровью… Я даже взял мочалку и растер тело, хотя никакой крови на нем, конечно, не имелось.
Зайдя в кухню, застал удивительную картину. На столе лежал располовиненный шмат сала, Вика сидела на табурете и держала в руках толстый розовый ломоть, от которого откусывала, словно от дольки арбуза.
— Вкушно! — сказала в ответ на мой изумленный взгляд. — Как догадался, что мне хочется?
— Сердце подсказало, — ответил я и чмокнул ее в макушку. — Кушай, милая, сала много. Пять килограммов.
— Где взял? Ты же бегать вышел? — не отстала любимая. Вот же любопытная!
— Домой бежал, «жигули» рядом остановились, — начал сочинять я. — Водитель попросил дорогу показать — в первый раз в Минске. Зацепились языками. Выяснилось, что литовец. Рассказал, что везет сало на Комаровку. Предложил попробовать, а оно во рту тает. Я не устоял. Денег не было, поменял на кроссы.
— Мог бы забежать за кошельком, — осудила Вика.
— Далеко было. Я по набережной бегал, выскочил на Горького, там литовца и поймал. Ну, а он спешил. Не жалей! Новые куплю. Есть хочу!
Я прошел к холодильнику и достал из него трехлитровую банку с маринованными огурцами и полулитровую с медом. Тещины гостинцы. Огурцы, к слову, она маринует бесподобно. Я разрезал один вдоль, и намазал половинки медом.
— Что ты делаешь? — удивилась Вика.
— Закусон.
— Ты, что, пить будешь? Утром?
— Так сегодня выходной, а я весь продрог. Профилактика простуды.
Я достал из холодильника бутылку «Посольской», свернул пробку и налил себе рюмку. Потянулся к огурцам — оппа! А одной половинки уже нет — Вика дожевывает остатки.
— Вкушно! — смутилась, поймав мой взгляд.
— Ешь! — махнул я рукой и опрокинул водку в рот. Зажевал маринованным огурцом с медом. Хорошо пошло. Так закусывать научился в прошлой жизни. Сочетание соленого и сладкого, да еще под самогон… Я отрезал ломоть сала, бросил в рот. Не соврал литовец — во рту тает. Можно и без хлеба есть, но я все же отчекрыжил себе горбушку. Прожевав, почувствовал, как спадает державшее меня в тисках напряжение. Вика, уловив момент, перебралась мне на колени.
— Может, ты меня обманываешь? — спросила, ткнув в грудь пальчиком. — Не было никакого литовца, а ты бегал к другой?
— Ну, а сало где взял? — хмыкнул я. — И кроссовки почему сменял?
— Ну… — задумалась она и, не найдя ответа, рассмеялась. Обняла за шею и прижалась щекой к щеке. — Я тебя так люблю!
— И я тебя, — ответил, гладя ее по спинке.
Внутренним зрением скользнул ей в живот и рассмотрел там крохотный комочек. А растет малыш! Уже пальчики на ручках-ножках появились. Скоро и толкаться начнет.
И вот тут меня, наконец, окончательно отпустило…

Конец первой книги. 

Благодарю своих давних бета-ридеров: Владислава Стрелкова, Вячеслава Котова и Михаила Бартош за помощь в работе над романом. Ваши правки и советы сделали его лучше.